Орина дома и в Потусторонье - Страница 16

И впрямь: они вышли к Постолке – и на берегу штабелями был сложен связанный лес, а недавно привезенные бревна, точно ребра дохлых змеев, вповалку чернели там и сям.

– Когда река вскроется, лес спустят на воду, – пояснила Мазакия.

Крошечка кивнула: прошлой весной она видела ледостав, а вслед за тронувшимися льдинами, по очистившейся реке, вторым ходом поплыли бревна, и точно как льдины крутила их взбеленившаяся река, так же они сталкивались и налезали друг на друга; некоторые бревна выбросило на низкий Курчумский берег, правда, лесины не таяли под солнцем, они гнили, если их не свалить обратно в Постолку, – и бабы сталкивали их баграми.

На берег вывернул еще один груженый МАЗ, Мазакия замахала шоферу – это оказался ее отец, Ильдус Халиуллин; грузовик остановился. Мазакия подбежала к машине и принялась доставать из кошеля укутанный в рваный оренбургский платок термос, тутырму – что-то вроде колбасы и еще пирог губадию. Ильдус ел внутри кабины, а они дожидались, потом девочка забрала пустой термос с кастрюлькой, и они двинулись обратно.

– У меня отец в Леспромхозе работает, – хвалилась Мазакия. – У нас теперь японский магнитофон есть: сто песен играет, лучше всякого проигрывателя…

Орина кивнула. И Сана тоже кивнул: про себя.

Недавно в магазин привезли японские товары, и весь Поселок всполошился – давали одним только леспромхозовским рабочим за прямые поставки леса в Японию, славящуюся своими городовыми. Но Пелагея Ефремовна, дружившая с Тасей Потаповой, умудрилась купить волшебные японские одеяла, сшитые из ткани невиданной и неслыханной, несколько похожей на саржу, только тоньше, шелковистее и нежнее. Теперь в сундуке (штапельные отрезы, переведя во второй сорт, убрали в шифоньер, чтоб освободить место) важно лежали толстые, но совершенно невесомые одеяла: светло-бирюзовое и цвета бордо. Приданое для внучек: одно – для Орины-дурочки, второе – для криксы Эмилии.

А Мазакия с тех пор больше не заходила за Крошечкой – наверное, нашла себе подругу постарше, поумнее и поговорливее.

Пелагея Ефремовна, собрав яиц, – куры после зимы наконец начали нестись, – отправилась торговать на узловую станцию Агрыз; Лилька, покончив с поурочными планами, читала роман-газету; Орина – больше-то ведь не с кем – играла с Милей во дворе, под низеньким окошком бани, в «магазин», прилавком служили старые занозистые доски, вытащенные из-под крыльца и положенные на пару чурбаков.

Обеим девочкам нравилась игра, когда на продажу шло все: начиная от немудрящих игрушек и заканчивая Лилькиным гребешком с выпавшими зубцами. Деревянные чурочки, щепки, стружки и опилки (Венка, в очередные выходные приехав из Города, начал городить перед голым фасадом избы палисадник, где Лилька с Люцией мечтали развести цветник) изображали хлеб, рыбу, сливочное масло и крупу; продавщицей выступала белая пластмассовая гусыня, величиной в половину настоящей, чьи сложенные ребристые крылышки приятно мозолили ладонь. Продавщицу так и звали – баба Гуска.

Когда все товары перешли в руки покупателей: резиновой бабы Белки, которая при нажатии на живот истерически свистела дырочкой в подошве, белой гипсовой бабы Коровы с обломанной по колено задней ногой (из культи торчала металлическая коровья кость), фарфоровой тети Купальщицы (внутри которой сидел Сана, ему-то и достался гребешок), – Эмилия вдруг швырнула бабу Гуску на землю и сказала, что хочет пойти к своей бабе Анне. Дескать, у тебя-то, Илочка, только одна бабуска, а у меня-то две-е! Орина задумалась – никто из них никогда не ходил к бабке и деду Яблоковым: ни бабушка Пелагея, ни тетя Люция, ни мать, ни она, ни сама Миля. Ходил только дядя Венка. Тут была какая-то тайна: ведь жили сваты в задах их же улицы. Но ведь баба Анна – это мать дяди Венки, а значит Миле – родная бабушка, притом что все в доме в один голос утверждали, что Эмилия – вылитая Анна Яблокова!

– Хорошо, пошли к твоей бабе Анне, – решила наконец Орина.

И девочки – не закрыв магазина – тут же и отправились. Нечего говорить, что Сана, с сожалением поглядев на свою покупку, приткнутую к ногам Купальщицы, – у него ведь не было в этом мире ни одной своей вещицы, – взялся сопровождать их.

Миновав бесконечный забор, сложенный из сучковатых крученых слег, за которым был их огород, пройдя мимо колодезного сруба и старой, готовой зацвести черемухи, дети углубились в нехоженый конец улицы, прошли между воротами, избами и заборами Маминых и Халиуллиных, Александровых и Файзрахмановых, и вот они – глухие ворота Яблоковых; открываются медным кольцом (внутри которого – подмигивающий портрет, сложившийся из сучков), а не щеколдой, как их ворота; Орина помедлила – и повернула звякнувшее кольцо…

Огромный лохматый пес с рыком кинулся к ним – Миля заорала и спряталась за сестру, Крошечка зажмурилась, понимая, что сейчас будет немедленно разорвана на части, – но Сана увидел, что опасности нет: цепь, на которой сидел пес, не такой длины, чтобы охранник сумел дотянуться до детей. И с крыльца, переваливаясь на ногах-колесах, уж сходила тяжеловесная старуха, цыкнула на пса – и он, показывая клинки клыков, гремя цепью, ретировался к будке.

Крошечка увидела: из радужного окошка на них пристально глядит краснобородая голова.

Баба Анна молчала, окошко распахнулось – в бороде отверзлась зубастая дыра, и голова сказала что-то невнятное, Орина разобрала одно только слово: Венка. Старуха что-то ответила, подошла и взяла Милю – которая до тех пор все пряталась за спину сестры, – за руку и повела в избу (Эмилия поупиралась, но пошла). Орина – делать нечего – двинулась следом.

В избенке, состоящей из единственной горницы, оказалось вовсе не страшно: печь, окошки, сундук, закинутая лоскутным одеялом кровать – все, как у них. И у бородатой головы объявилось туловище – это был просто-напросто Милин дедушка, сидевший у окошка за накрытым столом. Во главе стола возвышалась бутыль с чем-то мутно-голубоватым, Крошечке показалось, что крохотный сомик тычется в толстое стекло бутыли, беззвучно разевая усатый рот. В простенке висели ходики с продольными гирьками; гирьки, так же как дворовый пес, оказались цепные, видимо, они охраняли домик, куда посажено было время; над циферблатом нарисованы медведи – с картины, которую Орина недавно видела в «Огоньке». Дед и баба сказали что-то друг другу – и опять Крошечка ничегошеньки не поняла и заподозрила, что в доме Яблоковых говорят одними только запретными словами. Ведь не по-немецки же они изъясняются – этот язык имела право знать одна только Оринина мать, на то она и учительница.

Баба Анна принесла третью табуретку – и обе девочки кое-как уместились на ней; Миля вцепилась в руку сестры. Орина разглядела, что на груди бабы Анны в несколько рядов висят медные денежки, каждая с дырочкой, в которую продета тесемка: больше пятаков, но есть и трехкопеечные монеты, и копейки, и двушки. Одета старуха ярко – в пестрядинное, все в кубиках и полосочках длинное платье, спереди прикрытое фартуком. А и впрямь, с Милей-то у ней одно лицо – спустя пятьдесят лет: глаза чуть навыкате, зеленые, как постолкинская осока, нос прямой и короткий, и между капризно изогнутой верхней губой и носом – глубокая, руслом, выемка.

– Иуда, – обратилась к деду баба Анна, и Орина вспомнила, что это имя тоже запретное и какое-то запредельно-ужасное. Но значения дальнейших слов опять не поняла.

Дед Иуда плеснул немного из бутыли – сомик на бурной водопадной струе ухнул в стакан, – а дед вдруг протянул свой стакан Орине, сказав на этот раз понятно:

– Она – маленькая, – кивок в сторону Мили, – ты – большая. Пей!

Крошечка попыталась мотнуть головой, а также повести рукой – отрицательно, но с ужасом увидела, что рука, против ее воли, тянется к стакану, внутри которого мечется усатая рыбка. И вот уж стакан у ее губ – она делает несколько глотков, которые обжигают нёбо, гортань, все внутренности – и сомик уж там, внутри нее.