Орина дома и в Потусторонье - Страница 10

– Ну почему как машина, скажешь тоже! – обиделась Люция. – Эми!

– Ка-ак? – опешила Пелагея Ефремовна.

– Можно Милька. Милечка.

– Как коза, значит… У нас ведь сколько коз было – Милек…

– Тебе не угодишь! – ворчала тетя Крошечки. – То не так, это не этак! Ну я прямо не знаю! У нас на фабрике все девчонки дают своим детям такие имена: у одной сын – Рудик, Рудольф, значит, у другой дочка – Каролина. Эмилия Яблокова – звучит ведь? А ты как хотела?! Сейчас мода такая…

– Мо-ода, – проворчала бабка, но больше-то сказать ей было нечего: у самой рыльце, касательно имен детей, было в пушку.

И дядя Венка помалкивал – беседа происходила в один из последних теплых деньков, на свежевымытом крылечке, где на разных уровнях расселись женщины: кто пониже, кто повыше. Была тут и Крошечка, сползшая в самый низ, к влажной половой тряпке, о которую вытирали подошвы и подле которой устроилась кошка Мавра; девочка усиленно наглаживала ее против шерсти. Люция, кормившая Милю грудью, сидела на верхней ступеньке, рядом с матерью, Лилька – у них в ногах: подошвы бабки Пелагеи, обутые в клетчатые тапочки и поставленные «носки вместе, пятки врозь», – неподалеку от ее завитого затылка. Венка пока что стоял в дверях сенцев, размышляя, как бы ему отсюда незаметно смыться; перспектива маневрировать между сидящими женщинами никак его не устраивала. В конце концов он решился: осторожно прикрыл за собой входную дверь, и Сана сквозь стены увидел, как дядя прошагал на кухню и вылез в окошко – направив стопы к отцу с матерью, где собирался разжиться бражкой, а после зайти в барак за Васькой Сажиным и – на Постолку!

Мавра мяргнула, неблагодарно цапнула Крошечку в руку, – и убежала в огород, где на мягкой грядке с торчащими из земли зелеными кудрями рыжетелой с затесями моркови немедленно принялась рыть подходящую ямку, в которую и села, вся подобравшись и чистоплотно оттопырив хвост. А Крошечка, хоть сердце ее было разбито, а кисть кровила, покривилась, покривилась, но стерпела – хныкать не стала. Тем более что никто ее почему-то не жалел, за зеленкой не бежал, мать была занята тем, что сюсюкала над отвалившейся от груди и беззубо улыбавшейся щекастой Эмилией. Кошка же, как ни в чем не бывало, вернулась и принялась тереться о Крошечкины колени. Сана, сиявший на половой тряпке Полярной звездой, проворчал:

– Могла бы и потерпеть… Подумаешь, против шерстки ее погладили…

Черная Мавра, пару раз ударив хвостом – правда, в Сану не попав, – промурлыкала что-то вроде:

– Не суйся не в свое дело, мышь воздушная… А то ведь поймаю!

Сана ухмыльнулся. Недавно он узнал, что Мавра видит его, случилось это вот как…

Пелагея Ефремовна – загодя – вязала носок на очередную ногу (как только наступали холода, конечности всех домашних обряжались в шерстяные носки с одним и тем же заградительным, от простудных болезней, узором). Кошка, с сундука наблюдавшая за нервическими рывками клубка, не вынесла искушения: наскочив боком, набросилась на клубок, опрокинулась кверху пузом, отталкивая его от себя всеми четырьмя лапами и вместе с тем не выпуская из когтистых объятий. Бабка Пелагея, никак не ожидавшая от старой кошки такой прыти, по-девичьи прыснула, а ругаться не стала. Сана решил принять тайное участие в игре: вихрем спланировал на клубок… но Мавра вдруг зашипела, подшибла клубок, который отскочил к этажерке, и, встав на лапы, замолотила хвостом и, как учительница хулигану, приказала:

– А ну выйди вон!

– А ты разве видишь меня? – опешил Сана.

– Подумаешь – невидаль какая! А ну брысь в фарфоровую норку!

И Сана – вот диво! – послушно скрылся в Купальщице. Весь день он переваривал полученное впечатление: он перестал быть невидимкой… во всяком случае для одного существа. К нему обратились, его заметили – это было какое-то щекочущее ощущение. Он по-свойски вмешивался в действительность, но никто об этом не догадывался, а теперь… кошка знает о его присутствии и, возможно, даже видит то, что он вытворяет! Он задумался: плохо это или хорошо? (Как будто он был шпионом во вражеском тылу, и его разоблачили.) Следует ли принимать кошку в расчет? Не привлечь ли ее на свою сторону? Может ли он каким-либо образом задействовать ее в случае надобности? Все это еще нужно было уточнить, обдумать и проверить.

Больше Сана – как ни пытался разговорить Мавру – ни словечка от нее не добился. Он нарочно несколько раз возникал у кошки на пути, и всякий раз она с брезгливым шипением – по дуге – обходила его стороной.

Тогда он решил проверить на вшивость четвероногих и птиц, обитавших на заднем дворе. Но ни куры с петухом, ни овцы, ни свинья его не замечали. Петух едва не склевал его заодно с зернышком, вокруг которого Сана клубился, все девять овец – одна за другой – прошли сквозь него (не причинив ни малейшего вреда), свинья чуть было не сглотнула Сану вместе с пойлом; он наузой зацепился за зуб. Была еще белая армия гусей, но гуси все лето проводили на Постолке, там и дневали и ночевали, возвращались домой только к осени – и совершенно напрасно: тут поджидала их бабка Пелагея с топором. Так что гусей Сана проигнорировал. Ну а воробьи да вороны, ласточки да стрижи и прочий пернатый люд, мотавшийся над усадьбой, – сами ни в мошку его не ставили.

А вот сивая коза-дереза Фроська, которой Сана сделал комплимент касательно величины ее рогов, каким-то образом разглядела его. Как и кошка. Сана мерцал на приткнутой к стене деревянной лопате, которой в конюшне выскребали загаженный пол. Фрося, наклонив к нему рога, промекала:

– Молоко-молоко, ты зачем тут витаешь?.. Места свово не знаешь?

Сана не нашелся, что ответить, а коза-дереза продолжала:

– Ты с верху спустилось, с Млечного шляха капнуло-кануло?

– Можно сказать и так… – осторожно произнес Сана.

Коза прочла его как формулу молока, первопричину молока, скрытую сущность молока – так понял Сана.

– Там, на Млечном пути пасется моя прабабушка Малафеюшка, – продолжала коза, мотнув рогатой головой кверху, – которая выкормила бога. Без нее бы конец ему пришел… И никакого начала бы не было. Ты не от нее ли, часом?

Сана отвечал, что, к сожалению, нет. Не имел такой чести – находиться в столь высоких сосцах. Коза фыркнула и, топнув копытцем, продолжала:

– Ух и страшная же она, прям как я! Любого титанища напугает, вспять оборотит. Как запоет:

так всякий титан бегом от нее, не знает куды деваться: горы рушит, реки вспять обращает и, от греха подальше, в землю кротом зарывается. Вот мы какие – козы!

– Да уж… – протянул Сана, впечатленный размахом описанной катастрофы.

Он еще несколько раз заговаривал с сивой козой, но она продолжала видеть в нем одно только млеко, и когда Пелагея доила ее, настойчиво убеждала дополнить ведерышко – вон немного не хватает, ныряй де туда, как раз полнехонько будет! Сана отнекивался: он не верил, что, погрузив себя в жидкость, поднимет уровень молока в ведре хотя бы на миллиметр.

Сестры, сидящие на крылечке, затянули любимую песню про гудок парохода и про звезды, летящие на корму, как вдруг в ворота застучали и раздался окрик:

– Ефремовна, скорее! Пекарь утонул! На Втором омуте!

Пелагея Ефремовна охнула, схватилась за сердце – и сбежала по ступенькам, споткнувшись в воротах. За ней помчалась Лилька, напрочь забывшая о Крошечке. Следом затряслась Люция с Милей на руках. Только куда им было угнаться за Пелагеей, бегавшей гораздо быстрее дочек: шаги у бабушки-маломерки были в собственный рост.

И уж разнобой голосов летел над Поселком:

– Пека-арь, Пека-арь уто-ну-ул… Ой, Пека-арь…

Крошечка, оставшаяся во внезапно опустевшем дворе одна, подумала-подумала – и, выбравшись за ворота, побежала к реке вслед за родней: она никогда еще не встречала Пекаря, только изо дня в день ела хлебушек, который тот выпекал.