Они и я - Страница 3

– Ладно, – согласился я. – Знаю я этих ребят из «Филд». Им не часто удается раскопать занятный сюжет, но уж если найдут, то вцепятся и выжмут из него все, что только возможно. – На самом деле я не больше капитана стремился к славе.

– Дело это необычное. Из тех, что редко всплывают, – заметил капитан. – На вашем месте я не стал бы торопить события.

И все же мне хотелось внести ясность в этот вопрос. В конце концов я написал редактору осторожное письмо, изменив почерк, назвавшись вымышленным именем и указав ложный адрес. Если ответ и пришел, я, должно быть, его пропустил.

Признаюсь, меня не оставляет ощущение, что во мне скрывается отменный игрок. Если бы я только мог выманить его наружу. Он робок, вот в чем незадача. Похоже, он не в состоянии играть, покуда на него глазеют. Бедняга промахивается под любопытными взглядами наблюдателей, что дает вам о нем самое превратное представление. Когда же вокруг никого нет, этот малый способен поразить вас великолепной игрой. Такое зрелище не часто увидишь. Если бы некоторые зазнайки застигли меня играющим в одиночестве, это живо сбило бы с них спесь. Лишь однажды мне довелось играть в полную мощь, но в конечном счете все закончилось скандалом. Я остановился в одной гостинице в Швейцарии, и на второй день некий сладкоречивый молодой человек, уверявший, что прочитал все мои сочинения (позднее он несказанно удивился, узнав, что я написал больше двух книг), спросил, не хочу ли я сыграть, доведя счет до сотни. Мы сыграли вничью, и я заплатил за стол. На следующий день мой новый знакомый заявил, что готов дать мне сорок очков форы и предоставить право первого удара. По его мнению, это оживило бы игру. Мы завершили партию почти с равным счетом, а после любезный юноша предложил мне внести свое имя в списки участников готовящегося турнира с гандикапом.

– Боюсь, я недостаточно хорошо играю, – признался я. – Одно дело состязаться с вами, не привлекая к себе внимания, и совсем другое – участвовать в турнире под взглядами публики…

– Поверьте, вам не стоит об этом беспокоиться, – возразил юный искуситель. – Здесь есть те, кто играет хуже вас. Ну может быть, один игрок или два. Турнир поможет нам весело скоротать вечер.

Атмосфера была на редкость дружелюбной. Я заплатил двадцатку и получил сто очков форы. Жребий определил моего первого противника. Им оказался весьма словоохотливый субъект, начавший партию со счетом минус двадцать. Первые пять минут мы топтались на месте, а затем я захватил инициативу, сыграв сорок четыре шара подряд.

Серия прошла гладко, без единой осечки, от начала и до конца. Моему изумлению не было предела. Казалось, кий у меня в руках движется сам собой.

Минус Двадцать, похоже, изумился еще больше, чем я.

– Кто дал ему фору? – донесся до меня его вопрос.

– Я, – сознался сладкоречивый юнец.

– А-а, так он ваш приятель, надо думать? – взвился Минус Двадцать.

Бывают дни, когда чувствуешь себя хозяином жизни. Мы довели счет до ста пятидесяти и завершили партию меньше чем за сорок пять минут. Я объяснил Минус Двадцать (к концу игры его следовало бы назвать Плюс Шестьдесят Три), что тот вечер был моим звездным часом. В ответ молодчик заявил, что слышал о подобных случаях. Я оставил его, когда он бурно объяснялся с организаторами турнира. Довольно неприятный субъект.

После первой победы я уже не заботился о выигрыше, что, конечно же, привело к роковым последствиям. Чем меньше я прилагал стараний, тем, казалось, труднее мне было совершить промах. В конечном счете я оказался в финале на пару с игроком из другого отеля. Если бы не это обстоятельство, уверен, я победил бы в турнире с гандикапом. Обитатели нашего отеля ни за что не желали уступить победу чужаку. Они окружили меня, забрасывая советами и умоляя играть внимательнее. В результате, вполне естественно, я растерял весь кураж и внезапно слетел с небес на землю.

Никогда больше – ни до, ни после – не играл я так, как в ту неделю. Но турнир показал мне, на что я способен. Теперь мне не помешало бы купить новый стол с нормальными лузами. С нашими лузами что-то не так. Шары падают в них и тут же выскакивают обратно. Можно подумать, они видят там нечто пугающее. Они вылетают, трясясь мелкой дрожью, и жмутся к борту.

Надо бы еще заменить красный шар новым. Похоже, наш слишком стар. Мне кажется, он всегда выглядит усталым.

– Что касается бильярдной, здесь я не предвижу никаких сложностей, – сказал я Дику. – Если добавить десяток футов к тому строению, где сейчас помещается маслобойня, мы получим зал размерами двадцать восемь футов на двадцать. Надеюсь, этого достаточно даже для твоего приятеля Малуни. Гостиная слишком мала, толку от нее никакого. Я склоняюсь к мысли «выкинуть ее в холл», как предложила Робина. Однако лестница останется. Что же до танцев, домашних театральных постановок и других занятий, призванных оберегать вас, детей, от дурных влияний, то у меня есть на этот счет одна идея, я объясню вам позже. Кухня…

– А у меня будет своя комната? – спросила Вероника.

Она сидела на полу и смотрела на огонь в камине, подперев голову рукой. В те редкие мгновения, когда Вероника не занята какими-нибудь проказами, ангельское отрешенное выражение ее лица способно ввести в заблуждение незнакомого человека. Новые, неискушенные гувернантки в такие минуты терзаются сомнениями, стоит ли прерывать ее грезы ради скучных уроков истории или сухой таблицы умножения. Моим друзьям-поэтам случалось застать Веронику стоящей у окна, когда, подняв глаза к небу, она любовалась вечерними звездами. Приняв ее задумчивость за божественное озарение, они, умиленные, подходили ближе и обнаруживали, что девочка сосет мятную лепешку.

– Как бы мне хотелось иметь собственную комнату, – мечтательно протянула Вероника.

– Воображаю, что там будет! – фыркнула Робина.

– Уж во всяком случае, там не будет твоих шпилек, рассыпанных по всей кровати, – пробормотала Вероника.

– Ну, это уж слишком! – возмутилась Робина. – Как ты…

– С тобой труднее уживаться, чем со мной! – отрезала Вероника.

– Я хотел бы выделить тебе отдельную комнату, Вероника, – произнес я. – Но боюсь, тогда вместо одной неряшливой спальни в доме… я содрогаюсь всякий раз, как вижу ее через распахнутую дверь, а дверь, несмотря на мои неоднократные замечания, всегда открыта настежь…

– Я вовсе не грязнуля! – оскорбилась Робина. – Правда. Я могу найти в комнате любую вещь даже в темноте… Если бы только никто там ничего не переставлял.

– Грязнуля и еще какая, – вмешался Дик. – Ты самая большая неряха из всех знакомых мне девушек.

– Ничего подобного! – выпалила Робина. – Ты не видел спальни других девушек. Полюбуйся на свою собственную комнату в Кембридже. Малуни говорил, что у тебя там случился пожар, и мы сразу ему поверили.

– Когда человек работает… – хмуро проворчал Дик.

– Ему требуется опрятное помещение, чтобы было где работать, – ехидно заметила Робина.

Дик сокрушенно вздохнул:

– С тобой разговаривать бесполезно. Ты даже собственных недостатков не признаешь.

– Неправда, – отозвалась Робина. – Никто не знает их лучше меня. Я лишь требую справедливости.

– Вероника, – заговорил я, – докажи мне, что ты достойна иметь отдельную комнату. Пока что, похоже, весь дом служит тебе спальней. Я нахожу твои гамаши на крокетной площадке. А другая деталь твоего туалета, та, которую истинные леди предпочитают не показывать всему миру, свисает из окна на лестнице.

– Я выложила вещи для штопки, – объяснила Вероника.

– Ты просто открыла дверь и вышвырнула одежду на лестницу. Я тебе тут же сделала замечание, – горячо возразила Робина. – Ты и с ботинками поступаешь так же!

– Ты слишком шустрая для своего возраста, – буркнул Дик. – Постарайся умерить прыть.

– И еще мне хотелось бы, Вероника, – продолжал я, – чтобы ты пореже теряла свой гребень или по крайней мере знала, где его бросила. Что же до твоих перчаток, то охота за ними стала нашим излюбленным зимним видом спорта.