Огненный дождь - Страница 10
Уникальность ситуации, огромность катастрофы и, конечно, радость по поводу того, что я остался жив — единственный из всех, — пробудили во мне любопытство. Арка над входом в мой дом уцелела, и, цепляясь за камни, я смог подняться на ее верхушку.
Повсюду лежали дымящиеся руины, словно по городу промчалась вулканическая лава. Там, где земля не была засыпана пеплом, вспыхивали алые искры горящего металла, павшего с небес. А там, где простиралась пустыня, песок — насколько могли увидеть мои глаза — сверкал зернами меди. В горах, по другую сторону озера, поскольку испарившаяся из него вода осела на горных склонах, бушевала гроза. Воды озера как раз и смягчили сухость воздуха во время катастрофы. Огромное солнце пылало; полное безлюдье уже стало меня угнетать, и тут неподалеку от озерной пристани я заметил кого-то бродящего среди развалин. Это был мужчина; он тоже заметил меня и направился в мою сторону.
Когда он подошел, то не проявил никакого удивления; он залез на верхушку арки и сел рядом со мной. Он оказался кормчим с одного из кораблей и спасся так же, как и я — в винном погребе, правда убив перед этим хозяина. Когда вода кончилась, он вышел на свет божий.
Выслушав историю кормчего, я принялся расспрашивать его. Все корабли сгорели, и все причалы, склады тоже; воды в озере сделались горькими… И тут я с удивлением осознал: мы разговариваем совсем тихо; не знаю почему, но лично я не решался заговорить в полный голос.
Я пригласил кормчего в свой погребок, у меня еще остались две дюжины окороков, несколько голов сыра, почти все вино.
Внезапно над пустыней поднялось облако пыли. Облако пыли от бегущих живых существ. Наверное, жители Адмы или Севоима спешат нам на помощь.
Вскоре надежды наши развеялись вместе с облаком пыли; глазам предстало чреватое опасностью зрелище.
Из пустыни к городу, словно к оазису, подошли сотни львов, львов, разъяренных от жажды, обезумевших от огненного дождя.
Да, именно жажда, а не голод мучила их, ибо они прошли неподалеку от нас, даже не поглядев в нашу сторону. И в каком виде они были! На львах небесная кара сказалась самым плачевным образом.
Лысые, словно чесоточные кошки, со скудной, спутанной гривой, с потрескавшейся на хребте шкурой, с огромной, комически непропорциональной башкой, с хвостом, заостренным и дергающимся, как у бегущей крысы, с гноящимися лапами, с кровоточащими ранами — три дня их свирепо стегала небесная плеть, поскольку пещеры оказались ненадежным убежищем.
С человеческим безумием в глазах они окружали сухие чаши фонтанов и затем отправлялись на поиски другого водоема — тоже пересохшего; добежав до последнего, они уселись вокруг него — с обожженными мордами, со взором, блуждающим по пустоши и по вечности, и стали рычать, я уверен, жалуясь небесам.
О, ничто: ни сама чудовищная катастрофа, ни крики умирающих горожан, — ничто не было столь ужасно, как этот плач зверей над руинами. Звериное рычание напоминало человеческую речь. Львы выплакивали боль своему, нам неведомому, богу. К страху смерти добавился ужас перед чем-то совершенно непонятным зверю. Если все было по-прежнему: и ежедневное солнце, и вечное небо, и обжитая пустыня, — то почему же все пылает огнем и почему нет воды?.. И так как львы не могли все это связать с последствиями катастрофы, их страх был слепым, то есть невыносимо жутким. Их боль, соединенная со смутным осознанием Промысла Божьего, возносилась к небу, откуда падал огненный дождь; их стоны, их рычание вопрошали: почему мы страдаем? О, их рычание — это было единственно величественное, что осталось от этих униженных зверей; как оно венчало глубинный страх перед происшедшим, как точно оно передавало вечное одиночество, вечное безмолвие, вечную жажду…
Все это не могло длиться долго. Снова стал падать с неба раскаленный металл — более плотный, более тяжелый, чем прежде.
Поспешно спускаясь на землю, мы увидели, что львы разбежались в поисках хоть какого-нибудь укрытия среди руин.
Мы добрались до винного погреба, не единожды почувствовав на своем теле обжигающие искры; и поняв, что этот новый ливень довершит гибель города, я решил подготовиться к смерти.
Пока мой товарищ — в первый и в последний раз — беспрепятственно опустошал винный погреб, я надумал помыться и искупаться в моем подземном водоеме; тщетно проискав хоть какой-нибудь кусок мыла, я наконец спустился к воде по специальной, блестевшей в темноте лесенке.
Я взял с собой сосуд с отравленным вином, близость яда привела меня в блаженное состояние, к которому примешивалось любопытство познать смерть.
Прохладная вода и темнота позволили мне, перед завершением жизненного пути, вновь ощутить: какое это удовольствие — быть богатым. Я вошел в воду по горло, наслаждение от чистоты, сладостное ощущение родного дома окончательно успокоили меня.
Я услышал: снаружи бушует огненный ураган. Рушились уцелевшие стены. Из винного погреба не доносилось ни звука. Я увидел отблески пожара, охватившего погреб, почувствовал характерный запах мочи… И поднес сосуд с ядом к губам…
Необъяснимое явление
Одиннадцать лет прошло с тех пор. Я разъезжал тогда по сельским районам провинций Кордова и Санта-Фе, запасшись рекомендательными письмами, чтобы не останавливаться в скверных гостиницах строящихся поселков. Мой желудок, вконец расстроенный ежедневным мясным салатом с укропом и, как судьба, неотвратимыми орехами на десерт, нуждался в основательной поправке. Последняя поездка не сулила ничего хорошего. Никто не мог подсказать мне, где можно заночевать в том селении, куда я направлялся. Тем не менее дела не терпели отлагательства, и тут на помощь пришел благоволивший ко мне мировой судья.
— Знаю я там, — сказал он, — одного вдовца-англичанина. У него самый хороший дом в поселке и кое-какие земли, кстати очень недурные. По роду деятельности мне приходилось оказывать ему некоторые услуги, что может быть вполне приличным предлогом для рекомендации, и если это возымеет действие, он вас отлично примет. Я говорю «если возымеет действие», потому что мой знакомый хоть и порядочный человек, но не без причуд. К тому же он на редкость скрытен. Никому еще не удавалось проникнуть в его дом дальше отведенной для гостей спальни, а гости бывают у него не часто. Это мало обнадеживает, но больше ничем помочь не могу. Если хотите, я дам вам рекомендательное письмо, а там как повезет…
Я согласился и немедля отправился в путь, несколько часов спустя прибыв к месту назначения.
Ничего привлекательного в этом месте не было. Крытый красной черепицей вокзальчик, на перроне — скрипящая под ногами угольная пыль, направо — семафор, налево — водокачка. Впереди, на запасных путях, — полдюжины вагонов, ждущих погрузки, а дальше, под навесом, — гора мешков с пшеницей. За насыпью расстилается желтая косынка пампы; вдали рассыпаны небеленые домишки с неизменной скирдой на задворках; кольца дыма от идущего где-то за горизонтом поезда, и в лад всему сельскому тону пейзажа — бескрайняя умиротворенная тишина.
Как и все постройки недавнего времени, домишки располагались с незамысловатой симметричностью. Соразмерность сквозила и в облике осенних лугов; какие-то батраки шли на почту за письмами. Я спросил у одного, как найти нужный мне дом, и он сразу показал дорогу. По его тону я заметил, что к хозяину дома здесь относятся с почтением.
Он жил неподалеку от станции. В нескольких сотнях метров к западу, у обочины обретавшей вечером лиловый оттенок пыльной дороги, я увидел дом с карнизом и ступенями при входе, отличавшийся от других какой-то вычурностью. Садик перед домом, дворик, обнесенный стенкой, над которой торчали ветви персикового дерева. Все это дышало свежестью и благодатью, но казалось нежилым. В вечерней тишине там, над пустынным распаханным полем, этот похожий на коттедж домик источал тихую грусть, точно свежая могила на заброшенном кладбище.