Один "МИГ" из тысячи - Страница 31

Ему льстила доверенная командиром полка роль вестника столь знаменательной новости, и он старался держаться возможно солиднее. Конечно, не мешало бы по такому случаю сказать настоящую громкую речь, — вот покойный Дьяченко, тот наверняка сумел бы блеснуть. Но ведь не каждому суждено быть оратором. И Саша, вздохнув, сказал вдруг сердито Лукашевичу:

—  Ну, что ж ты? Зови гостей к столу...

Обедали шумно, весело. Были тосты, песни. Труд осторожно обогнул стол, вышел на середину и отбил такую звонкую чечетку, что в окнах стекла задребезжали. Покрышкин сидел молча, думая о своем. И вдруг сказал Грише Чувашкину:

—  Выпьем-ка за руки техника!

Чувашкин конфузливо отдернул со стола свои распухшие, растрескавшиеся, пропитанные маслом и грязью руки.

—  Да, да, вот за эти самые, сто раз обмороженные и двести раз обожженные, дубленные бензином лапы! Думаешь, я забыл, как ты летом по всем совхозам возил бак от моего «МИГа» варить? Тут уже немцы на подходе, а ты с этим дырявым баком по дорогам колесишь!..

Гриша покраснел. Он и в самом деле тогда чуть не попал в окружение из-за этого бака. Заварить пробоину не удалось, но техники ухитрились накрепко залатать бак перкалем и эмалитом. С этой латкой «МИГ» и дожил до конца своих дней.

— Так вот, товарищи, — сказал, повысив голос Покрышкин, — я пью за руки техника, без которых не получили бы мы гвардейского знамени. Ясно? А тебя, Чувашкин, как только получим новые машины, я заберу в свой экипаж. Идет?

Гриша хотел было что-то ответить, но тут на противоположном конце стола опять затянули песню, и Покрышкин с досадой отмахнулся, — случайно ли, нет ли, но Даня Никитин завел любимую Сашину песню:

Саша погрустнел. Вспомнилась Сибирь, вспомнился Краснодар, где до войны молодые техники певали эту песню, усевшись на сочной зеленой траве у реки Кубани. И как-то обидно стало, что вот ему уже скоро тридцать лет, а за хлопотами и трудами своими он так и не успел устроить свою личную жизнь, и только мать в далеком Новосибирске помнит и поджидает его. А Никитин снова запевал:

Песня плыла, звенела... И Саша, глядя на распевшуюся молодежь, немного ревниво и, пожалуй, даже завистливо думал о том, что вот они, Труд, Никитин, Супрун, кончат войну еще совсем молодыми и жизнь у них будет иная...

В конце апреля в Дарьевке собрался весь полк. Прибыло пополнение. Гвардейцы получили бесценный по тем временам дар: целую эскадрилью новеньких истребителей «Яковлев». Эти самолеты обладали более мощным мотором, чем «МИГи», меньшим весом, они могли развивать большую скорость на низких высотах и гораздо легче маневрировали.

Освоение «Яковлевых» было поручено Крюкову. Под его руководством группа пилотов на небольшом, но удобном аэродроме в тихом шахтерском поселке близ Ворошиловграда, училась летать и драться на новых машинах. Остальные летчики продолжали вести усиленную разведывательную службу и прикрывали свои войска от немецких разведчиков.

Скупая донецкая земля уже надела недолговечный праздничный наряд. Пока не вошло в силу злое летнее солнце, буйно зеленели травы, поспешно выгнал метелки пырей, потянулся к небу лисий хвост, медоносный донник спорил за место с клевером, а над всеми торжествовал колючий татарник, уверенно выбрасывавший свои большие жесткие листья. Засуетилась в траве живучая степная мелкота, засвистали суслики, запели жаворонки. На пригорках расцвели неяркие степные цветы, и тонкий медоносный аромат витал над степью.

Теперь летчики с утра до вечера дежурили у своих машин, замаскированных соломой и сеном. Утром 5 мая в ожидании полета Труд и Никитин, лежа на скирде, сочиняли новую песенку: Даня вспомнил лихой цыганский мотив, и им захотелось подготовить новый юмористический номер для самодеятельности. Песенка посвящалась описанию одной из встреч Никитина с немецкими истребителями. Два куплета уже были готовы, и Труд мурлыкал:

Даня вмешивался и низким тоном выпевал припев:

Труд делал встревоженное лицо и продолжал:

—  Пойдет! — солидно сказал Даня. — Теперь надо сказать, как я делаю «горку», потом «иммельман» и с разворота...

—  Никитин, — послышалось вдруг снизу, — к командиру!

Даня кубарем скатился со скирды, бросив на ходу:

—  В общем ты там подумай...

«МИГ» Никитина взвился в воздух. Проводив его взглядом, Андрей стал думать над рифмой к слову «иммельман». Кроме слова «ранверсман», он ничего подобрать не мог, а «ранверсман» тут явно было ни при чем. Ему стало скучно, и вся затея потеряла интерес: мыслимое ли дело — описать воздушный бой в стихах? Хорошо было Пушкину: ни «мессершмиттов», ни автоматических пушек. Знай пиши про ядра да картечь!

Андрей вздохнул и поглядел на горизонт — пора бы уже Дане возвращаться. И вдруг он заметил нечто такое, что заставило его забыть обо всем на свете, кроме того, что в эту минуту происходило там, в небе. Со стороны переднего края летел, растопырив голенастые ноги, немецкий самолет «хейншель-126». Он шел со снижением, и за ним стлалась густая черная струйка дыма — гитлеровец перегрузил мотор, стремясь уйти от преследования. На него наседал «МИГ», не давая свернуть с прямой. Это был самолет Никитина. Видимо, он хотел заставить немецкого разведчика сесть на нашем аэродроме.

Летчики и техники, задрав головы, следили за маневрами товарища, восторженно приветствовали его криками и швыряли кверху шлемы. Но тут из облака вывалились три «мессершмитта», спеша на выручку своему разведчику.

—  Данька!.. «Мессы»! — завопил Труд, словно Никитин мог услышать его.

Но Никитин заметил опасность. Подойдя ближе к «хейншелю», он в упор прострочил его длинной очередью и круто развернулся навстречу «мессершмиттам», применяя свой любимый прием — лобовой удар. Это, видимо, удивило гитлеровцев. Они наверняка думали, что советский летчик постарается уйти от неравного боя. Развернувшись в стороны, «мессершмитты» снова нырнули в облака и, перегруппировавшись, выскочили сразу с трех направлений, стремясь зажать Никитина в клещи.

Но сделать это было не так просто: девять месяцев пребывания в полку не прошли для Никитина даром, и теперь он стал зрелым истребителем. Резко сманеврировав, он опять загнал двух немцев в облака, а третьего отколол и стал яростно клевать короткими, точными очередями. «Мессершмитт» задымился, окутался пламенем и огненным клубком свалился на землю.

Летчики зааплодировали, но тут же притихли: теперь Никитину приходилось туго: двум уцелевшим немецким истребителям удалось, наконец, подбить его машину. «МИГ» резко накренился и как-то неуверенно закачался.

—  Собьют, сволочи!.. — прошептал Труд, не отрывавший глаз от самолета своего товарища.

Никитину все же удалось развернуть свой самолет. Теперь он шел прямо в лоб на один из «мессершмиттов», не ведя огня: видимо, у него кончились боеприпасы. «Мессершмитт» не сворачивал; разгоряченный и злой от неудач, немецкий летчик не хотел уступить дорогу русскому.