Очень личная книга - Страница 31

Другим мощнейшим фактором в развитии этого интереса стало знакомство, переросшее затем в многолетнюю дружбу, с доцентом Горьковского университета Петром Андреевичем Суворовым. Та же Ирина Николаевна Самарина с 1-го по 7-е августа 1953 г. привезла группу своих питомцев на биостанцию Горьковского университета, расположенную в Арзамасской области на берегу системы озер, объединенных общим именем «Старая Пустынь». Это был заповедный край, леса вокруг озер были полны живности, приозерные луга сохраняли все виды растений, произрастающих в диком состоянии, на озерах гнездились разнообразные птицы, в том же месте жило несколько популяций бобров. На берегу озера Великого были выстроены деревянные дома для преподавателей университета и приезжающих на летнюю практику студентов-биологов. Нам тоже отвели места в этих домах, и началась оставшаяся навсегда в моей памяти неделя первых серьезных лекций, прочитанных преподавателями университета. Нас повезли на лодках по озерам и организовали лекцию о рыбах, населяющих водные системы Арзамасской и Горьковской областей, впервые с лодок мы увидели вблизи, в каких-то двух-трех метрах от нас, хатки бобров, обитающих здесь, и завалы огромных деревьев, подгрызенных бобрами. Стволы были свалены бобрами удивительно разумно и создавали нужные животным заводи, в которых они промышляли в поисках пищи.

Но самое глубокое впечатление на меня произвела лекция о дереворазрушающих грибах. Её читал нам часа два крепкий коренастый преподаватель с гладко выбритой головой и приятным голосом. Его лекция была посвящена вопросу, прежде мне совершенно незнакомому. Впервые я узнал о цикле развития грибов, поселяющихся на деревьях и поражающих их. Я, конечно, и раньше видел наросты на деревьях, но не знал, как формируется мицелий грибов, как последний использует сосудистую систему деревьев, как образуется тело гриба, сколь разнообразными бывают семейства фитопатогенных грибов. На всю жизнь с той лекции у меня осели в памяти латинские названия наиболее часто встречающихся в наших лесах представителей рода Fomes – Forties fomentarius и Fomes igniarius. Я стеснялся поначалу задавать вопросы этому преподавателю, но все два часа старался быть к нему поближе и записывать его рассказ.

С Петром Андреевичем Суворовым на набережной «Откос» в Горьком. 1960-е гг.

В конце лекции он предложил нескольким из нас покататься после обеда на лодках по другим озерам системы, сказал и мне, что можно к этой группе присоединиться. Так я оказался в одной лодке с этим очень сильным человеком, который без всякого видимого труда работал веслами, управляясь с большой лодкой, несшей его самого и четверых из нашей группы, да еще успевал рассказывать о растительном и животном мире тех мест.

Во время этой экскурсии Петр Андреевич предложил нам после возвращения в Горький приходить к нему на кафедру в свободное время, чтобы познакомиться с его научной работой. Я воспользовался приглашением и в начале сентября пришел в университет. В тот день я узнал, чем конкретно он занимается, и его работа заинтересовала меня. Он собирал микроскопические споры всевозможных грибов, растущих на деревьях разных пород, проращивал их на стерильной питательной среде и в стерильных условиях, получал мицелий, а затем начинал разностороннее исследование свойств мицелия разных видов грибов. Петр Андреевич был прекрасным фотографом, и став позже ученым, я понял, что его зафиксированное в детальных снимках исследование стадий развития представителей различных семейств, родов и видов грибов представляло большой научный интерес.

Я стал каждую неделю наведываться на кафедру Суворова в университет. Как-то незаметно спектр наших бесед с Петром Андреевичем ушел далеко за пределы микологии. Он был уже немолодым человеком, правда крепким и выносливым.

Иногда мы отправлялись на Волгу в жаркие дни купаться. Я еще не умел плавать и лишь плескался у берега, а Петр Андреевич мог заплывать на полкилометра, почти до середины Волги в этом месте, и могучими гребками рассекал воду, возвращаясь на берег таким же бодрым, как перед заплывом. За два часа, проведенных на пляже, он повторял иногда свой богатырский заплыв дважды, отдыхая между ними лишь по пять-десять минут.

Он жил вместе с пожилой сестрой, Пелагеей Андреевной, которая была старше его лет на пять. Была она простой деревенской женщиной, беспредельно доброй и приветливой, но тяжело и неизлечимо больной.

Хотя Петр Андреевич был одним из лучших преподавателей-биологов университета, начальство не собиралось улучшать его жилищные условия. Они ютились с сестрой в одной комнатенке коммунальной квартиры. Сестра была глубоко верующей христианкой, и в одном углу их комнаты висела икона Спасителя. По утрам и вечерам Пелагея Андреевна молилась перед ней, а днем она почти всё время проводила в кровати – высокой железной и простецкой кровати солдатского вида.

Поскольку в двух других комнатах их квартиры обитали еще две семьи, то условий для нормальной жизни просто не было. Временами даже еду приходилось готовить в самой комнате, и тогда стоящий в её центре стол превращался в кухонный: на него ставили керосиновый примус, приносили сковородку или кастрюлю из занятой соседями в тот момент малюсенькой кухни и что-то незамысловатое готовили.

В Москве в августе 1950 г. во время приезда на ВСХВ. Вторая слева наша руководительница на Горьковской станции юных натуралистов Ирина Николаевна Самарина

Все свои фотографические пленки Петр Андреевич также проявлял в этой комнате и там же печатал фотографии. Для этого он плотно занавешивал окно, сестра оставалась в темноте или при свете красного фонаря на своей кровати, а Петр Андреевич создавал замечательные фотографии, почти шедевры.

Университетское начальство каким-то образом пристально следило за тем, что происходит внутри стен жилищ преподавателей. Когда я уже стал студентом в Москве, во время одного из приездов я вдруг увидел, что висевшая в комнате на привычном месте икона исчезла.

– Петр Андреевич! – спросил я, – а куда же делась икона со стены в углу?

Суворов потупился и глуховатым голосом сообщил, что кто-то донес университетским партийным начальничкам, что у доцента университета, преподающего биологию, дома поклоняются культу богов и даже выставили на обозрение предмет религиозного культа – икону То, что Петр Андреевич был беспартийным, никого не интересовало. Его вызвали в партком и заявили, что он работает на идеологическом фронте и должен выбрать: либо оставить икону и тогда оказаться выброшенным с работы на улицу, либо сохранить работу, но ценой удаления со стены пресловутой иконы. Объяснение, что это не его икона, а сестры, во внимание принято не было. Оставалось только подчиниться суровому приказу.

Нужно заметить, что Петр Андреевич никогда не заводил со мной разговоров на темы политики, строя или репрессий. Я помню лишь один его рассказ, касавшийся этих вопросов. Он сказал мне, что когда учился в Московском университете и жил в общежитии в комнате с тремя другими студентами, так же как и он выходцами из деревни, кто-то из них встретил на улице знакомого крестьянина из его деревни и узнал, что тот был привезен в Москву для участия в качестве присяжного в процессе над вредителями промышленности. Процесс этот стал одним из первых политических в истории советского государства и был назван Шахтинским делом. Крестьянина привели к ним в комнату, чтобы напоить чаем и слегка подкормить, так как он не знал, где в самом центре Москвы можно недорого поесть (заседания суда проходили в Колонном зале бывшего Дворянского Благородного Собрания, переименованного в советское время в Дом Союзов). Во время чаепития крестьянин поделился со студентами своей озабоченностью по поводу того, что не знает, чью сторону принять в осуждении обвиняемых. Он не видел никаких грехов в их действиях, не верил в слова обвинителей, потому что звучали они неубедительно, а обвиняемые ясно и грамотно оборонялись и отвергали все наветы.