Очень личная книга - Страница 30

– Я посмотрю-посмотрю, да и попробую повторить успех Артура Эйзена. Уйду в певцы. Стану петь в Большом. Ведь у меня голос неплохой, да и со слухом вроде бы всё в порядке.

По окончании Щепкинского училища Рому оставили в Малом театре. Его замечательные актерские данные, могучая фигура, густой бас и несомненный талант перевоплощения помогали ему получать хорошие роли. Он рос и продвигался, но однажды я столкнулся с ним на Сретенке и увидел его не просто опечаленным, а каким-то убитым.

– Рома, что стряслось? – спросил я.

– Меня выперли из Малого, – сообщил он.

– Господи, Рома, за что? – спросил я.

– Позавчера в театре было профсоюзное собрание, я встал и спросил, нельзя ли мне повысить зарплату? Я сказал, что наша замечательная Александра Александровна Яблочкина, девяностолетняя народная артистка, божий одуванчик, дай ей Бог здоровья, получает двести двадцать рублей в месяц, а мне, молодому, здоровому, которому, чтобы хорошо поужинать, надо две поллитры на грудь принять, платят несчастные сто двадцать. На следующий день меня и выперли.

Вскоре Рома устроился в Московский передвижной драматический театр, а через год я увидел его на экране телевизора среди членов жюри конкурса Клуба Веселых и Находчивых, проходившего в столице Белоруссии Минске. Он был назван Заслуженным Артистом БССР. А еще через пару лет он снова вернулся в Малый театр.

В 1990 г. я получил подписанное Вацлавом Гавелом приглашение принять участие в учредительском съезде Европейского Клуба Культуры. Я уже жил в пригороде Вашингтона в США и в приглашении именовался представителем от Северо-Американского континента. Я приехал с женой в Прагу, начались заседания, и там в один из дней я оказался за одним столом с известным театральным деятелем из СССР, который был, как он сказал, дружен с Ромой и, оказывается, слышал от него рассказы обо мне. Мы договорились встретиться, как только я приеду в СССР. Но когда я там оказался, везший меня из аэропорта шофер сказал с печалью в голосе, что вот ведь беда, жизнь стала тяжелой, и народ умирает. Например, неделю назад скончался его любимый актер Роман Филиппов из Малого театра.

В школьные годы, приходя почти ежедневно по вечерам в горьковскую Ленинскую библиотеку, я впервые столкнулся с весьма необычной формой самиздата. Собственно, самиздата как формы распространения среди друзей и знакомых литературных произведений, не прошедших официальную цензуру и напечатанных на машинке или переписанных от руки, еще не существовало. Только много позднее стало известно, что некоторые писатели и ученые отваживались создавать «крамольные» тексты и прятали их от чужих глаз (позднее появилось выражение – «писали в стол»). Любую критическую мысль, любое противостояние официальной идеологии власти жестко подавляли. После речей А. А. Жданова о «неверной позиции» литераторов, композиторов, философов и историков большинство советских интеллектуалов уже боялись и подумать о публичном выражении «несвоевременных» мыслей. Устои коммунизма еще казались незыблемыми, порядки строго и навсегда определенными, и перечить им никто не мог. Но посещения Ленинской библиотеки в Горьком потрясли меня именно этой «отвязанностью» шутников-интеллектуалов.

На втором этаже научных залов был мужской туалет, в котором на внутренних сторонах белых дверей кабинок шутники рисовали цветными карандашами картинки и шаржи, а между ними размещали разнузданные стишки и афоризмы. Всего в этом туалете было три кабинки, на центральной из них неизменно появлялось написанное крупными буквами название «настенной газеты» – «Голос унитаза» и номер очередного «выпуска», а затем почти до пола шли строки стихотворений или смешные рисунки. Творчество продолжалось и на внутренних сторонах двух других дверей. Одно такое произведение, в котором отдавалось должное печатному органу областной комсомольской организации, газете «Ленинская смена», навсегда засело в мою память с тех школьных лет:

Я помню, что именно смелость авторов этой «стенгазеты» потрясла меня более всего. Очередные выпуски сатирического «Голоса унитаза» оставались на дверях обычно день или два. Потом их кто-то аккуратно смывал или стирал (несмываемых фломастеров, используемых сегодня граффити, еще не существовало), но через пару дней и название газеты, и новые «произведения» оказывались нанесенными на стенки дверей и номер этой «газеты» обновлялся.

Представляю, как бесились чины из НКВД города Горького, пытаясь отследить авторов вольнодумства в таком малопочтенном месте. Но уверен, что я был не единственным читателем, методично запиравшемся внутри каждого из трех отхожих мест, чтобы прочесть «стенгазету» от первой полосы до последней.

После увольнения папы из армии и возвращения из Бутурлино в 1942 г. наша семейная жизнь была бы счастливой, если бы не одно обстоятельство: мы бедствовали финансово. В те годы все простые советские служащие жили неважно, ходили плохо одетыми, недоедали, а то и попросту голодали. Начальство подкармливалось в закрытых для остальных распределителях пищевых товаров, а большинство жителей страны испытывало тяготы. Для нашей семьи особенно голодными выдались 1947 и 1948 г. Пожалуй, даже во время войны продовольственные карточки «отоваривали» лучше, чем в 1947 г. – самом неурожайном после Второй мировой войны.

Это многолетнее полуголодное существование помогло мне парадоксальным образом и профессию выбрать, и поддержать нашу с мамой жизнь. В шестом классе (шел 1949 г.) к нам пришла заменить на несколько уроков нашу учительницу биологии Антонину Дмитриевну строгая дама. Она сразу объявила, что работает директором Горьковской областной станции юных натуралистов, что те, кто запишутся в юннаты, получат участок в пятьдесят квадратных метров земли (участки располагались на границе города, и туда легко было добираться на трамвае), и всё, что юннаты вырастят, отдадут им полностью. Я тут же спросил, а можно ли выращивать картошку (она почиталась мною как самый важный продукт питания). «Конечно», – ответила директор станции, и я немедленно записался.

Я проводил всё лето на моей делянке, стараясь вырастить как можно больший урожай. Я вовремя удобрял посадки, рыхлил междурядья, два или три раза за лето подваливал земли к картофельным стеблям, надеясь, что тогда клубней станет больше, и они будут лучше развиваться. Я читал книги о выращивании картофеля и пытался применить любые новинки, чтобы вырастить как можно больший урожай.

Осенью на поле в установленный заранее день приезжали юннаты, работники станции приносили мешки, весы, собиралось станционное начальство. Те, кто выращивал картофель, выкапывали клубни, те, кто растил капусту, срезали кочаны. Потом каждый тащил свои мешки к весам, начальство придирчиво следило за тем, как взвешивают урожай, и фиксировало результаты взвешивания. Наконец, подводили итоги года, и каждый юннат мог увезти всё, им выращенное. Теперь каждый год осенью я собирал по пять-шесть мешков картофеля с моих пятидесяти метров, дядя Толя помогал тем, что выделял для перевозки урожая ДОСААФовскую лошадь с повозкой, и этот картофель был важен для нашего пропитания.

Уже на второй год работы юннатом я, как определили наши начальники, собрал самый большой урожай картофеля в СССР (в пересчете на гектар). Меня стали замечать, пригласили на две конференции комсомольцев области и заставили рассказать, как я этого добился.

В 1951 г. мне прислали из Москвы письмо, извещавшее от имени оргкомитета Всесоюзной сельскохозяйственной выставки – ВСХВ, которую позже переименовали в ВДНХ, что за результат по выращиванию картофеля я награжден медалью ВСХВ и что меня приглашают приехать в августе в Москву на эту выставку, оплатят мой проезд в столицу и проживание там в течение нескольких дней. В каникулы после окончания восьмого класса эта поездка состоялась. Вместе со мной поехала руководительница нашей группы юннатов, замечательный педагог и прекрасный человек – Ирина Николаевна Самарина. В эти дни на выставку было приглашено еще несколько юннатов, приехавших из разных юннатских станций страны. В Москве мне вручили медаль ВСХВ, красивую грамоту, я выступал на созванной пресс-конференции, а по её окончании меня подвели к профессору Тимирязевской Академии Виталию Ивановичу Эделыптейну, ставшему позже почетным академиком ВАСХНИЛ. Он был самым крупным специалистом по овощеводству в стране. Он расспросил меня о том, как я учусь, чем интересуюсь, предложил мне писать ему о своих делах, и на протяжении последующих двух лет, пока я учился в школе, мы несколько раз обменялись письмами. Позже он внимательно следил за моей учебой в Тимирязевской академии и привечал меня. В последующие два года меня снова утверждали участником ВСХВ, и следует признать, что станция юннатов предопределила в значительной степени мой интерес к биологии.