Очень личная книга - Страница 29

С Татьяной Петровной Рождественской в Горьком у здания Театра драмы в 1956 г.

Затем каждому из вызываемых на сцену надо было прочесть по заданному на прошлом занятии стихотворению или короткому рассказу. Надо было интонационно высвечивать самое главное во фразах, передавать настроение автора, а не барабанить текст бездумно. Каждый прислушивался к ремаркам Татьяны Петровны и, как говорится, мотал себе на ус её очень дельные замечания. Потом мы повторяли какую-нибудь сценку из следующего спектакля, который предстояло сыграть на сцене Дворца Пионеров. Надо было понять замысел режиссера, делать те жесты, которым она нас учила, запоминать мизансцены, учиться манерам.

Мы оставались, конечно, мальчишками и девчонками, поэтому ждать от нас непременного и постоянного послушания нечего было и думать, и Татьяна Петровна радовалась нашим проказам, не поощряла их, но когда что-то нами вытворялось, то веселилась вместе с проказниками. Иногда уроки переводили из зала со сценой в обычную аудиторию, и там шел разбор новых пьес. Татьяна Петровна читала текст и требовала от нас пояснений прочитанного. Иногда нам встречались непонятные слова, и мы должны были поделиться своими предположениями об их смысле.

У нас сложились с Татьяной Петровной замечательные отношения. Иногда я приходил к ней домой и говорил с её высокорослым и приветливым мужем, тоже актером драматического театра. Когда я приезжал, уже став студентом, на каникулы домой из Москвы, я всегда заходил в театр к Татьяне Петровне. Наши Дома Коммуны были позади театра, поэтому все дороги вели мимо театра. Дежурные вахтеры в служебном входе театра знали меня в лицо, здоровались и расспрашивали, когда я приехал, как моя жизнь. Я шел в уборную Рождественской, и нередко мы выходили в переулок позади театра или в садик сбоку театра, и она меня расспрашивала, всегда очень заинтересованно и почти по-родственному. Иногда она просила меня зайти к ней домой, чтобы забрать в Москву гостинцы для сестры. Я храню две из открыток, присланных мне Татьяной Петровной. В одной из них от 1 марта 1963 г. она писала:

А еще через год, когда я попросил её принять в студию театра двух студентов, принимавших участие в студии «Наш дом» Дома Культуры МГУ, он написала:

В студии вместе со мной был еще один ученик из нашей школы – Рома Филиппов. Он был сыном Заслуженного Артиста РСФСР, был явно талантлив (в папу?), говорил почти что басом, был крупен в размерах, весел и порой даже разудало весел. После того как Татьяна Петровна несколько раз приводила его в смущение своими вопросами о непонятных для нас словах, Рома стал носить с собой маленький словарь иностранных слов и при всех встречах ошарашивал меня вопросами о неизвестных мне словах.

Летом по окончании девятого класса я услышал от Татьяны Петровны, что через неделю в Горький приедет Народная Артистка СССР Вера Николаевна Пашенная, и все мы должны будем сдать ей экзамен для поступления в её класс в Щепкинском училище при Малом театре. Пашенная почиталась в советском искусстве как самая великая актриса. Она играла в кино Вассу Железнову, была известна по радиопередачам, её глубокий сочный голос был всем в стране знаком. Но оказалось, что каждый четвертый год она наезжала в Горький в поисках своих будущих учеников – из числа питомцев Татьяны Петровны Рождественской.

Пашенная заняла место Татьяны Петровны в кресле по центру нашего репетиционного зальчика, в руках у нее также был карандаш, но теперь он исполнял иную роль. Если надо было остановить очередного абитуриента, рассказывавшего, как водится, маленький рассказик, басню или монолог, она стуком карандаша прерывала его и произносила своим могучим грудным голосом: «Спасибо. Садись», – или задавала какие-то вопросы.

Когда я отчитал своё, Вера Николаевна проговорила:

– Всё бы ничего, но ты картавишь. В каком ты классе учишься?

Я ответил, что перешел в десятый.

– А, тогда еще есть время. Я дам тебе телефон логопеда в Горьком, ты походишь к ней и исправишь произношение, а в следующем году приедешь летом в Москву и сдашь мне еще раз экзамены.

Мой ответ на это предложение очень Пашенную удивил. Я сказал, что сдавал этот экзамен здесь, как и все студийцы, но в артисты идти не хочу, а собираюсь стать биологом. Сидевшая рядом Татьяна Петровна рассказала гостье, что я, помимо нашей студии, также занимаюсь на областной станции юннатов, что выращиваю картофель и собираюсь учиться дальше на биолога.

– Ну, тогда картавь и дальше, – милостиво разрешила великая артистка. (От своего дефекта я освободился, как мне помнится, на втором или третьем курсе Тимирязевской академии и стал произносить букву «Р» без запинки.)

В свой класс Пашенная взяла из наших студийцев только Рому Филиппова. Мы дружили с ним в школе, однажды даже разучили для школьного вечера дуэт «Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно…».

Рома был склонен к шуткам. Например, позади нашей школы располагался зажатый между окрестными домами Мытный рынок, на котором крестьяне торговали картофелем, овощами и фруктами. Здание школы было построено еще при царе, потолки были пятишестиметровой высоты, классы просторными, высоченные окна выходили и на главную площадь города и на рынок. Окна туалетов глядели именно на рынок. Однажды Рома, встав на подоконник в туалете (а стены школы были, наверное, метровой ширины) и привстав на носках ног, дотянулся до форточки, открыл её и рявкнул во всю силу своим могучим басом:

– Алябьев. Соловей. Исполняет Поль Робсон.

Очумев от страшного рыка над головой, не понимая произнесенных слов, но изрядно напугавшись окрика с неба, бабы, торговавшие на рядах, ближайших к стене нашей школы, принялись причитать, укладывать свои товары в корзинки и уходить с проклятого места.

Однажды мы шли с ним по длинному коридору нашей школы, когда увидели впереди милейшую Евгению Александровну Гладкову. Рома прибавил шагу, приложил палец ко рту, показывая мне, что надо помалкивать, мы подошли сзади к невысокой учительнице, и вдруг Рома рявкнул над её головой во всё горло басом:

– Здр-р-р-а-а-вствуйте, Ев-в-гения Алекс-а-а-ндровна!!!

Бедная учительница чуть ли не упала от такого приветствия.

Я знал, что она любила Рому и он относился с нескрываемой симпатией к ней, но энергия била из него, а заводясь, он уже не мог себя контролировать. Он и на самом деле был натурой артистической и импульсивной.

С осени следующего за окончанием школы года мы нередко с ним встречались в Москве, иногда я приезжал в Щепкинское училище. Однажды, когда мы стояли на лестнице с Ромой и старшим Соломиным, по-моему, учившимся с ним в одном классе, из-за спины к нам подошла Вера Николаевна, увидела и вспомнила меня и сказала своим ученикам:

– Вот, он – умнее вас. Вам еще сколько надо сделать, чтобы выбиться в люди, а он на прочной земле, еще года три, и он будет специалистом. А наше дело тяжелое.

К слову сказать, оба ученика оправдали её доверие. И Филиппов, и Юрий Соломин стали Народными Артистами, снимались в десятках фильмов, Рома играл на сцене Малого театра Аркашу Несчастливцева в паре с Игорем Ильинским в пьесе Островского, снимался в кино в «Трех толстяках», «Бриллиантовой руке», «Джентльменах удачи», «Стариках-разбойниках», «Двенадцати стульях» и других, фразы, произнесенные Романом Сергеевичем, – «Ты зачем усы сбрил, дурик?» или «Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле параши?» – стали крылатыми. Неудивительно, что он был известен миллионам людей в стране, которые всегда узнавали басовитого и широкоплечего Народного Артиста Филиппова. Сам он относился к своей работе серьезно, хотя один раз сказал мне задумчиво: