Очень личная книга - Страница 27

Значительную роль в нашем образовании сыграла молоденькая Лина Михайловна Смолина, пришедшая к нам сразу после окончания Горьковского института иностранных языков. Удивительно ладно скроенная фигурка Лины Михайловны – несомненной красавицы и, как мы сразу поняли, скромницы, красневшей от любого даже не грубого, а просто громко сказанного слова, сразу стала очень заметной в учительском коллективе нашей школы. Большинство преподавателей школы были уже немолодыми или сильно немолодыми людьми, с устоявшейся репутацией первоклассных учителей. Да и сама Восьмая имени Ленина мужская школа была очень в городе заметной и важной. Советские власти на протяжении десятилетий скрывали, сколько людей живет в Горьком. В официальных статистических справочниках год за годом кочевала цифра «В Горьком проживает 984 тысячи человек». Только позже я узнал, почему возникла такая «скромность» у вечно выпиравшей сверх меры свои достижения советской державы. Оказывается, после Второй мировой войны, согласно решению ООН, все государства брали на себя обязательства вводить статус открытости для городов с миллионным населением. А Горький как был, так и оставался абсолютно закрытым для иностранцев, по сути, секретным городом с десятком крупнейших заводов-гигантов. Поддерживая десятилетиями закрытость этого города с большим чем миллион числом жителей, власти ссылали в Горький неблагонадежных ученых и деятелей культуры. Горьковский университет рос, возникали новые высшие и средние технические учреждения. Центр города вокруг Кремля и главной городской площади Минина и Пожарского потихоньку застраивали новыми многоэтажными домами, и в них поселялись не рабочие, а люди начальственные или верхушка интеллигенции.

Как я уже упоминал, на самой площади Минина и Пожарского располагались две старинные школы, в прошлом гимназии Нижнего Новгорода, школа № 1 (женская) и наша школа № 8 (мужская). В них учились дети из семей городской и областной администрации, сотрудников горкома и обкома партии. В окружающих домах жили директора многих заводов, главные инженеры, артисты театров и филармонии, профессора многих вузов и известной в стране консерватории, их дети приписывались к нашим двум школам. Но, конечно, приходилось брать учениками и детей тех, кто не принадлежал к верхушке, а просто жил в зоне школы. Но все-таки большинство было из хорошо устроенных и начальственных семей. Конечно, попасть преподавателем в такую школу было непросто, хотя я хочу специально подчеркнуть: я не знаю ничего о том, по протекции или нет Лина Михайловна попала к нам. У меня о ней сохранились самые добрые воспоминания.

Система обучения иностранным языкам в советской школе была вовсе не направлена на то, чтобы люди овладевали активным разговорным языком. Напротив, упор делали на тщательное изучение всех времен речи, не ставилась задача освоения богатейшего словаря иностранных языков. И тем не менее ученики Лины Михайловны, ставшие исследователями и инженерами, спокойно читали английские тексты, могли с грехом пополам, но объясняться с коллегами из других стран и в целом выглядели не хуже, чем их зарубежные коллеги, не знавшие русского языка. Поэтому последние с пониманием относились к тому, как русские говорят, пусть с трудом, но на универсальном разговорном – английском языке.

Как-то Лина Михайловна узнала, что я умею писать плакаты. Она попросила изготовить большие красочные таблицы с примерами предложений в Present, Past и Future Indefinite, Present и Past Continuous и других временах, на которых глагольные формы были выделены разными цветами. Она вывешивала их на уроках, и они помогали запомнить изменения глаголов в каждом времени.

Преподавал у нас в классе также проректор Горьковского института иностранных языков Борис Андреевич Бенедиктов. Он вел классы психологии в девятом и логики в десятом классах. От них в моей памяти осталось мало. После второго курса в Тимирязевке я приехал на летние каникулы домой и встретил Бориса Андреевича на улице. Он стал меня расспрашивать о моей московской жизни, а меня почему-то понесло на обсуждение важности доклада Н. С. Хрущева о культе Сталина, сделанного в феврале 1956 г. Я стал горячо объяснять, как важно сейчас избавиться от сталинизма, от нарушения законности и пагубной роли чекистов в судьбе многих людей. Я витийствовал, а Борис Андреевич всё мрачнел и мрачнел. Мы стояли не на тротуаре, а в полуметре от него, на проезжей части улицы. Мимо нас шли прохожие, которые не останавливались возле нас, но все-таки при желании могли услышать мои тирады.

Наконец он прервал меня и проговорил недовольно:

– Я не думаю, Валера, что ты провокатор и завел этот разговор для того, чтобы подловить меня на согласии с твоими антисоветскими рассуждениями. Я думаю, что дело в другом. Видимо, в Москве, в столице, люди более раскрепощены и готовы вслух рассуждать на эти опасные темы. Может быть, также и то, что между тобой и мной пролегает разница в мышлении представителей разных поколений. Возможно, вы уже ушли от того страха, который сковывал нас все годы. Но мы на эти темы, и тем более с использованием твоей лексики, побоялись бы даже раздумывать наедине сами с собой на собственной кухне. Просто в мозгу подобные мысли даже не прокручивались, мы наложили на себя табу и помыслить такими категориями не могли.

Больше с Борисом Андреевичем я в жизни не встречался.

Рассказ о нашей школе стоит завершить воспоминаниями о многолетнем её директоре – Вениамине Евлампиевиче Федоровском. Конечно, собрать такой замечательный коллектив учителей и поддерживать столь высокий уровень обучения, каковыми отличалась наша школа, было невозможно, если бы во главе педагогического коллектива не стоял действительно выдающийся руководитель, каким был Вениамин Евлампиевич. Все школьники, начиная с первоклашек, знали директора в лицо, хотя он никогда не выпячивался, не говорил повелительным и громким голосом. Его никто не боялся, но уважали его искренне и глубоко. Иногда он выступал на школьных собраниях, и каждая его речь была чужда дешевой патетике и демагогии. Напротив, он говорил немного, спокойно, даже негромко, но всегда по существу.

Лично с ним я познакомился при не очень хороших обстоятельствах. Я не был ни шалуном, ни забиякой, но в минуты, когда меня прижимали или доводили, взрывался и старался за себя постоять. Осенью 1946 г., когда я учился в третьем классе, один мальчик из нашего класса, Володя Жаднов, (кстати, в будущем рекордсмен РСФСР по плаванию среди юношей, а потом профессор и заведующий кафедрой в Горьковском мединституте) больно толкнул и повалил меня. Он был явно сильнее, но я был импульсивнее. В руках у меня была папина военная сумка, которую мы называли планшеткой. Полог сумки закрывался на мощную скобу, в которую нужно было просунуть ремень, пришитый к пологу. Не очень хорошо понимая, что я делаю, я размахнулся изо всей своей силы этой сумкой и ударил обидчика, причем пряжка попала ему прямо по голове и рассекла кожу. Произошло это в коридоре на первом этаже на первой перемене, и меня пожурила дежурная учительница, которая видела, как на меня первым напал другой мальчишка. Она не заметила, что у Володи проступила кровь под волосами, а то мне бы пришлось плохо уже в тот момент. Правда, позже я узнал о пораненной голове Володи от моего папы. Лечащим врачом папы была главный фтизиатр Горького, Галина Михайловна Жаднова, она и рассказала ему, какой я забияка и как плохо поступил с её сыном. А сам Володя – мужественный и спокойный мальчик – промолчал. Кстати, потом мы несколько лет сидели с ним за одной партой и дружили.

На следующей перемене (это была так называемая большая перемена) я провинился опять. Дети из более состоятельных семей ходили на этой перемене в буфет, чтобы купить за пять копеек пирожок с капустой, или стакан компота за три копейки, или стакан чая с сахаром тоже за три копейки. У меня даже таких денег не было, поэтому я слонялся по коридору от нечего делать. Какая-то из нянечек везла в этот момент на каталке в буфет поднос со стаканами компота. Перемена уже началась, она где-то задержалась и почти бежала, таща за собой на веревке каталку, нагруженную металлическими подносами со стаканами. Как-то так получилось, что то ли я, то ли она сама зазевались, я оказался на её пути, каталка наскочила на мою ногу, несколько стаканов свалилось на пол, и хотя ногу задавило мне, но нянечка начала орать, что виноват я. Прискочила та же дежурная по этажам учительница и увидела, что я опять в центре скандала.