«Ночные летописи» Геннадия Доброва. Книга 2 - Страница 32

Наверху дома, где была моя мастерская, в начале века располагалась большая фотография. Кто-то говорил мне, что таких фотографий в Москве тогда было только две (другая находилась на Кузнецком Мосту). Но когда мы с Верой уже въехали в это помещение и я стал там всё разбирать, то нашёл под полом билеты в театр «Одеон». Оказывается, в нашей большой мастерской одно время располагался ещё театр, от него остались только закруглённые части внутренних стен, которые подходили к высокому потолку. Тут, видимо, висел занавес, скрывающий актёров, а дальше в небольшом зале сидели зрители. Конечно, теперь трудно представить, как это было, жаль, что не осталось снимков. При советской власти всё это убрали за ненадобностью, людей выселили. В нашем помещении после войны сделали донорский пункт, Вера вспоминала, как когда-то давным-давно сдавала тут кровь за деньги.

Течёт потолок

С Верой мы разделили помещение так, что она взяла себе большую часть с застеклённой стеной, а мне дала как бы угол дома, который к тому же сильно протекал (я уже говорил об этом). Когда мы туда вошли, вода лилась сверху так сильно, будто на улице хлестал ливень, хотя это просто таял снег на крыше. Я скорее стал искать что-нибудь туда подставить, чтобы вода не протекла на второй этаж в часовую мастерскую. Штукатурка с потолка уже частично отвалилась. Но зато тут находилось такое окно, каких я в Москве почти не видел. Может быть, его тоже придумал Шехтель, он не любил прямые линии и в своей архитектуре всё делал слегка закруглённым. Большая центральная часть окна располагалась дугой и плавно переходила в две крайние створки, напоминающие согнутые огурцы. В общем, это помещение будто специально предназначалось для художников, там ещё имелись высокие потолки. О такой мастерской, да ещё в центре, конечно, можно было только мечтать.

Жизнь моя сразу изменилась, я попал прямо в пульс городской суеты. Всё там жило, всё как-то двигалось, становилось нужным и необходимым. Вот, например, букинистический магазин. Я сам заходил туда частенько, толкался среди народа. Кто-то приносил книги продавать, другие люди их смотрели, читали на ходу, интересных книг разного направления было очень много. Я там и покупал, и одно время носил туда продавать книги. В общем, много, много всего там всегда происходило, в этом Столешниковом.

Сгодится для ремонта

И я там сразу же взялся за ремонт. А как делать? Это был 77 год, во всех дворах валялись бесхозные доски, брёвна, железо, трубы – в общем, можно было там рыться, выбирать что хочешь. Я так и делал. И доски таскал наверх, и брёвна, и трубы, и железо, и стёкла – всё шло в ход. Постепенно я сделал и крышу, чтобы она не текла, и подбил фанеру изнутри к потолку, и создал таким образом как бы условия для своей работы. Но тут оказалось, что прямо у входа почему-то стояла печь. Потом я догадался, что вход раньше находился в другом месте, не мог вход в такое огромное помещение быть таким маленьким и прямо с лестницы.

Вообще работа в Столешниковом переулке в той мастерской – это, конечно, самый активный период моей жизни, я там пробыл семнадцать лет. Из них я лет десять, наверно, занимался ремонтом и переделкой. То печи ломал, то перегородки убирал, то выравнивал полы. Потом задумал построить мансарду – делал высокие подставки прямо в комнате и в коридоре, соорудил туда широкую лестницу с перилами. Я стучал, забивал гвозди, крючки всякие делал, замки вешал, решётки вставлял – и это бесконечно. Мне даже Вера говорила: когда же ты будешь рисовать? Совершенно же не скажешь по тебе, что ты художник, ты же совсем не рисуешь, всё только ремонт, ремонт. А я так увлекался этим ремонтом, что мне и не хотелось даже рисовать, я думал – а зачем рисовать? Лучше тут что-то сделать – прибить доску, укрепить раму, провести дополнительный свет.

Перенос стенки

Потом в Новогиреево, примерно в том же районе, где Вера получила квартиру, Союз художников построил наверху длинного жилого дома собственные мастерские (фондовские). Когда Вера об этом узнала, то она решила переселиться туда, ближе к дому. И она легко нашла себе обмен с художником Костей Чураковым, ветераном войны, который получил мастерскую в Новогиреево, но сам жил на «Аэропорте». Так вскоре Вера уехала в Новогиреево, а сюда, на её место, приехал Костя Чураков с молодой красавицей-женой. Они вместе работали, писали пейзажи для комбината, сын у них подрастал. Летом они жили на даче, где Костя писал небольшие этюды. А осенью, когда начинались дожди, он возвращался в мастерскую и эти этюды переносил на большие холсты – делал пейзажи, которые отдавал потом для продажи в комбинат.

К этому времени я уже отремонтировал свою часть мастерской. В тёмной части общего сводчатого зала я соорудил антресоли. А на антресолях пробил кирпичную стену, сделал выход на крышу и поставил там стеклянные двери. На антресоли сразу хлынул свет. У меня получился уютный такой кабинет – затащил туда стол, диван, книг принёс целую библиотеку. И сидел там, писал, рисовал. Если хотелось, то открывал дверь и выходил прямо на крышу. А с крыши открывался вид на всю центральную часть города, и даже чаепитие устраивали мы на крыше. В общем, уютно, хорошо там было. Люсе очень нравилось.

Но сначала ещё, как только получил мастерскую, я решил пробить окно в большой торцевой стене, которая выходила углом на Столешников переулок и смотрела на Моссовет (вдалеке). Снаружи эта часть стены была закрыта огромным плакатом, он висел там, наверно, уже лет десять, или двадцать. На нём изображалась изгибающаяся кинолента с различными кадрами, она являлась рекламой диафильмов (их продавали в магазине на углу переулка). И я несколько дней пробивал старинную стену метровой толщины, а плакат этот мою работу загораживал, снаружи ничего не было видно. Тут у меня уже целая гора кирпичей скопилась, пыль столбом стоит, я дышу этой пылью. Я же стену долбил вручную молотком и зубилом и потихонечку, потихонечку – за неделю её пробил. И заранее подготовил раму со стеклом. Попробовал примерить – всё подходит.

И думаю потом – а как же мне быть с этим полотном, которое загораживало меня. И я беру нож и вырезаю это полотно по размеру своего нового окна. Гляжу из пустого проёма на переулок. А у винного магазина дежурили два милиционера, которые тоже смотрят на меня, чувствуют, что что-то изменилось, а что – понять никак не могут. Так они мне ничего и не сказали, а я решил выйти, посмотреть, как снаружи всё это теперь выглядит.

То самое окно. Фото 80-x годов

Выхожу, отошёл, смотрю издали – а на этой изгибающейся киноленте изображены кадры с разными сюжетами. И получилось, что я вырезал как раз точно в размер кадра, как бы вместо очередного кадра – моё окно. Ну просто абсолютное попадание, будто бы я заранее измерял, а я резал с обратной стороны и ничего не видел. В общем, я не испортил нисколько вид этой ленты и сам очень удивился, что так всё совпало. Таким образом, теперь я мог видеть переулок с перспективой на Моссовет. Я видел и Моссовет, и как там люди по переулку спускаются вниз, и как они посещают магазины, и как троллейбусы ходят вдали – в общем, я стал видеть всю красоту и многообразие Столешникова переулка.

Как-то уже осенью я залез на крышу и стал рисовать с натуры этот Столешников переулок. Потом пошёл дождь, подул ветер, снег повалил – я всё стоял и рисовал. А когда спустился вниз, то разболелась поясница. На следующий день на теле выступили какие-то волдыри выше пояса, всё стало болеть, чесаться. Это оказался опоясывающий лишай, который бывает на коже от простуды. Больше я уже не полез рисовать на крышу. Сидел в тепле, кутался, укрывался и постепенно стал выздоравливать.