«Ночные летописи» Геннадия Доброва. Книга 2 - Страница 18

Но потом этот бронетранспортёр завёлся, и мы опять дальше поехали. И я уже далеко-далеко увидел море, серое море среди этой белизны. А здесь река начинала поворачивать налево, и стояла избушка, куда мы приехали, она находилась на песчаном острове. Мы подъехали, рыбаки пошли в избушку. А я думаю – сейчас дойду до воды по этой песчаной косе. Пошёл, иду, и вдруг ноги у меня стали проваливаться прямо по колено в этот песок, а вскоре уже чуть ли не по пояс. Я хочу выбраться из этого песка, отталкиваюсь руками, а песок и под одной моей рукой оседает, и под второй. И я уже по-пластунски там пытаюсь вылезти, кричу… Рыбаки услышали, выскочили, подбежали ко мне, руки мне подали. Говорят: ты куда пошёл? Это же зыбучие пески, тут нельзя даже наступать на них – тебя затянет, и ничего не останется, ни воронки, ничего, это пески, которые движутся. В общем, я чудом тогда не погиб в этих песках. Это вот, пожалуй, самое сильное впечатление было – как я хотел посмотреть Охотское море поближе.

В этом доме-интернате был один нивх, тоже инвалид войны. Мне его показали, и я сначала хотел сделать его портрет. Но я долго рисовал Полину, никак не мог закончить рисунок. А он всё ждал, когда я за ним приду. Но я так за ним издали иногда наблюдал – думал, как его нарисовать. И вот однажды вижу – он тащит какое-то огромное бревно. Верёвкой его поддел, перекинул верёвку через плечо и тащит по снегу на кухню, чтобы там расколоть и топить печку. Я думаю – может, его нарисовать, как он тащит это бревно? Но я рисовал инвалидов войны, которые явно были инвалидами. А у него руки-ноги есть, всё на месте. Мне сказали, что он жил один в своём доме, но трудно стало себя обслуживать. А тут готовят, кормят, стирают, и по этой причине он здесь. Я извинился перед ним, но и времени у меня уже на него не оставалось, нужно было ехать обратно.

Когда я собрался ехать обратно, меня подзывает директор и открывает сарай. А в сарае стоят бочки с рыбой. Вот он одну бочку открыл, а внутри бочки здоровенная красная рыбина согнута дугой. Он берёт её и протягивает мне: вези в Москву. – Я говорю: это легко сказать «вези», у меня рюкзак, у меня планшет, да сам я одет по-зимнему – куда я её возьму? – Он опять: вот угостишь там, скажешь, что был на севере. – Я так посмотрел, подумал, как я буду с этой рыбой таскаться? Спасибо, говорю, большое, но я её не возьму. Так и не взял. Упаковал я портрет Полины, простился с этими Ногликами и поехал обратно.

Приехал в Южно-Сахалинский дом-интернат, а там, наверно, три четверти интерната – корейцы. И в самом городе тоже много корейцев. Там были районы, застроенные почерневшими от старости домами, края крыш у которых подняты вверх, как в китайской архитектуре, в этих домах жили корейцы. А на остановке однажды я увидел красивого белого человека с голубыми глазами, но в одежде нивхов, в этих шкурах. И я там спрашиваю: кто это? – А это, говорят, айн. (Эти айны – древнее население Сахалина, они, как европейцы, с голубыми глазами, со светлыми волосами, высокие, плечистые, красивые – сейчас их осталось совсем мало, они вымирают.)

Начал я рисовать одного инвалида войны, который был штыком ранен в горло. К старости ранение осложнилось, у него стояла трахеостомическая трубка, сам он дышать не мог, дышал через трубку. У него там была ещё салфетка марлевая, которая прикрывала немножечко трубку, которая постоянно свистела, и он всё время придерживал пальцем это отверстие в горле. Я его спрашиваю: а как вы справляетесь? – Он говорит: да неудобно, всё время эту трубку приходится промывать – вот спирт у меня здесь находится, ватка и такие зажимы, корнцанги они называются. Я ими зажимаю тряпочку или ватку, в спирт окунаю и потом протираю трубку. Постоянно, говорит, приходится протирать.

Старая рана

Я вот так его и нарисовал – зеркало перед ним, в руке у него корнцанг, зажим медицинский, тут стоят баночки со спиртом, и он перед зеркалом проделывает эту процедуру. Человек оказался удивительный. Я спрашиваю: давно вы здесь живёте? – Он отвечает: да вот как жена бросила, так перешёл сюда. – Я удивился: а почему так вышло? – Ой, говорит, такая красавица была. Я работал, для неё ничего не жалел, и она ни в чём не нуждалась. У ней, говорит, «шуба – не шуба», «туфли – не туфли». А чулков сколько! У нас, говорит, в доме один угол был завален горой этих чулков, 90 пар как-то насчитал.

Он работал сварщиком, сваривал газопроводы, газопроводные трубы. Зарабатывал хорошо и так вот баловал свою жену. Говорит с горечью: что я ей только не покупал, все её желания исполнял, и всё равно она ушла. Грустную историю он мне поведал.

В Южно-Сахалинске я опять рисовал по два-три часа в день, потому что моему натурщику было тяжело сидеть. Потом я отдыхал, гулял. И однажды иду по городу – стоит баня, думаю – надо сходить (потому что я стеснялся пользоваться общим душем в доме-интернате). Захожу, разделся, а там в большом зале помывочного отделения сидят корейцы и все стирают своё бельё. У них там как у хорошей хозяйки – целые кучи белья, у всех тазики, они туда наливают воду, мылят, полоскают и опять мылят. И все-все, весь зал стирает бельё.

А когда я кушал в столовой в доме-интернате, там тоже – всё сплошь корейцы. Чай все наливали из одного большого чайника, я тоже хотел налить, а мне врач говорит: не пейте из этого чайника, я вам дам другой, и стакан дам другой. – Я удивился: но я же всё равно вместе с ними кушаю. – А он рассказывает: комиссия приезжала из Москвы, с этого чайника взяли пробы на глисты и нашли там яйца гельминтов – и на ручке, и на самом этом чайнике, и на крышке. Но их, говорит, всё равно не заставишь чище мыть руки, они ничего не слушают. – Я спрашиваю: а почему так много здесь корейцев? – А вот, говорит, они тут жили раньше, а потом, когда война кончилась, они остались, только часть переехала в Корею. Теперь, говорит, они переписываются, много лет мечтают соединиться, потому что семьи оказались разрозненными. Но всё пока остаётся по-прежнему.

Перед отъездом я попрощался со всеми в доме-интернате, а мой натурщик пошёл провожать меня до автобуса. И говорит: хочешь заповедь тебе скажу, по которой я живу? Не верь, не бойся, не проси – вот будешь так жить, и всегда на душе будет спокойно. Но жить по ней тоже нелегко. (Это известная воровская заповедь, вот он по ней жил.) Подошли мы к дороге, и издалека тянется этот газопровод на подставках – огромные трубы, диаметром метра полтора. Он говорит: вот на этом газопроводе я работал, швы варил, хорошо зарабатывал.

Простился я с Сахалином. Заехал к матери на Дальний Восток, повидался с ней. Вернулся в Москву. И следующую поездку мне хотелось устроить куда-нибудь в Ленинград или в Белоруссию, потому что там и бои проходили, и партизанские отряды сражались, и очень мне нравился этот край озёр (когда я работал санитаром, у меня была туда поездка, на озеро Лепель я возил больную). Но поездка в Белоруссию не получилась. У меня набралось уже немало рисунков этой новой серии, но для персональной выставки всё же их не хватало. И я решил поработать в Подмосковье.

Первая поездка состоялась в Серпуховской район, там недалеко от Приокско-Террасного заповедника находилось село Данки. Приехал я туда зимой, пришёл и вижу, что это психиатрическая больница, что везде там ходят люди в длинных рубашках, держатся за стенку, идут, качаются. Спрашиваю про инвалидов войны. Мне говорят: да-да, есть у нас один инвалид войны, грузин. Привели к нему, познакомили, его звали Алексей Чхеидзе. Я договорился с ним, и он мне стал позировать. На ампутированные руки он надевал протезы на лямках с чёрными перчатками, открытые глаза его не видели, там тоже находились протезы, а в голове у него были вставлены пластины. Я сперва даже рисунок хотел назвать «Человек-протез».