«Ночные летописи» Геннадия Доброва. Книга 2 - Страница 16

И мне показалось, что это и есть та далёкая простота, настоящая христианская правда, которая сохранилась у армян. Видимо, вот такими и были первые церкви сразу после Христа два тысячелетия назад. Эти церкви ещё назывались катакомбные, потому что христиане прятались от гонения. И, конечно, у них не могло быть ни убранства, ни богатых накидок каких-то, ни парчовой одежды, ни золотых крестов. Не было ни икон, ни картин, ни скульптур – ничего не было. Но была лишь вера, чистое стремление раскрыть душу, покаяться. И тут я подумал, как правы армяне, что они берегут свои вот эти первоначальные религиозные чувства, самые верные. И эта церковь, укрытая с двух сторон скалами, оставила во мне неизгладимый след.

Потом я вышел оттуда. Вижу – течёт маленький ручеёк, и над ним стоит дерево. И всё это дерево увешано чистыми, глажеными носовыми платочками, привязанными к веткам. А какая-то женщина подошла и объясняет мне: если хочешь о ком-нибудь вспомнить, помянуть, поплакать – вот повесь платочек сюда на веточку. (Такой у них обряд.)

Фото в Армении. 1976 год

Пока я проникался новым нахлынувшим на меня впечатлением от простоты в этом храме (для меня это был просто переворот в душе), оказалось, что все люди уехали, автобуса уже нет и больше сегодня не будет. Я остался один среди этих молчаливых скал и пустой дороги. Думаю – что делать, не ночевать же здесь. Пошёл. Иду по этой дороге, навстречу едут легковые машины. Но я знаю, что дальше там дороги нет, значит, они едут в монастырь. Проехали. Потом возвращаются обратно – одна машина проехала мимо, вторая, и вдруг третья машина останавливается. Девушка какая-то говорит: садитесь, идти пешком далеко, мы вас подвезём. Я сел. Эта девушка спросила, кто я. Потом я у неё узнал, кто она. Оказалось, что она работает диктором на телевидении. Машину вёл, наверно, её муж. Они меня подвезли к самому дому-интернату. Было уже совсем темно, и они уехали.

Спал я там в большой комнате один, кроватей стояло много, но они пустовали. И вот как-то поздно вечером я лежу и слышу – кто-то скребётся в окно. Я приподнялся, смотрю, женская фигура трогает раму, чтобы открыть. Я встал, и эта женщина за окном куда-то скрылась. Потом, через некоторое время, опять пришла, опять скребётся. Но я, конечно, не открыл. Вот такие там ходили больные люди по ночам.

Наутро я встал, пошёл умываться и увидел в соседней комнате маленького голого мальчика. Он, видимо, только проснулся, стоит и смотрит в открытую дверь на меня. А с ним жил другой больной мальчик, я его встретил и спрашиваю: почему там твой друг стоит голенький? Он всё бросил, побежал, и я за ним следом. И вот он говорит тому, раздетому: ох ты мой милый, иди скорей сюда, давай умоемся, начал умывать его, одевать. И всё время приговаривает: милый ты мой, хороший. Потом повёл его на завтрак, стал кормить. Так помогали друг другу дети в этом доме-интернате. Хорошо мне у них работалось, я наблюдал, кто как живёт, некоторые там рисовали.

Рисование с натуры

Я сейчас уже не помню, по какой причине я поехал домой. Из этой поездки в Армению я привёз три больших рисунка. Обычно на один рисунок у меня уходила неделя времени (самое маленькое – это три дня, а самое большое – десять дней). Дома в Москве я уже не прикасался к этим работам. Ещё давно, когда я был маленький, отец меня научил, что главная помощница художнику – это натура. То есть когда есть натура, ты можешь быть совершенно спокоен, что всё сделаешь на хорошем уровне. Но как только ты начинаешь фантазировать – обязательно на порядок всё будет ниже по качеству. Это у древних греков есть такой миф, что античный герой Антей получал силу от соприкосновения с землёй и поэтому был непобедим. И Геракл смог победить его лишь тогда, когда поднял над землёй и Антей уже не мог ниоткуда черпать силы.

Вот то же самое происходит и у меня в искусстве. Когда я общаюсь с натурой, когда я смотрю на неё – я вижу и цвета, и общую форму, и детали, и характер – буквально всё, из чего складывается образ человека, мне подсказывает натура. Поэтому когда я рисовал в домах-интернатах, то старался всё делать с натуры, а когда приезжал домой, то я только фиксировал рисунки специальным лаком, чтобы они не затёрлись. Поэтому они были свежие, незамученные… такими они и остались.

Когда я начал работать над серией инвалидов войны, я понял, что я делаю то, что давно хотел, что это моё. И поэтому в дальнейшем я уже не пытался никуда сворачивать в сторону, а рисовал только то (как я считал), что мне предназначено судьбой. Я не торопился, работал спокойно, поэтому у меня на 35 рисунков ушло примерно шесть лет. И хотя на общие выставки рисунки у меня не брали, я не очень волновался, потому что для себя решил – сделаю 40 рисунков, а потом попытаюсь устроить персональную выставку. Проблема у меня была только с дорогой – чтобы хватило денег доехать и вернуться. А на месте, в самом доме-интернате, у меня всё шло уже по определённой схеме – я приезжал и платил в бухгалтерию за питание столько же, сколько это стоило для инвалидов (там примерно выходило по полтора рубля в день).

После поездки в Армению я задумал побывать на острове Сахалин. Туда надо было лететь на самолёте, но тогда это стоило не очень дорого. Летел через всю страну, видел замёрзший Татарский пролив. Прилетел в Южно-Сахалинск. Пришёл сначала в отдел социального обеспечения и спрашиваю: где тут дома-интернаты, чтобы мне поработать, сделать два-три рисунка инвалидов войны? – Они говорят: вот один есть в Южно-Сахалинске, а другой на севере, в Ногликах. Куда вы хотите сначала? – Я отвечаю: сначала, наверно, в Ноглики, потому что у меня ещё свежие силы, я пока не устал. – Хорошо, поезжайте туда.

А туда ходил поезд. Он долго-долго шёл среди тайги сахалинской и заснеженных сопок. Наконец приехал я в Ноглики, спросил, где дом-интернат. Мне показали. А я привык, что в Армении ко мне уважительно относились, что там какое-то первозданное христианство и никто чужого не возьмёт, – и я думал, что и тут так же. Скинул рюкзак, положил его на снег и пошёл с одним планшетом (думаю – зачем надрываться, отнесу сначала планшет, а потом вернусь за рюкзаком). Пришёл в бухгалтерию, обсуждаем. Они повели, показывают… вот здесь будете жить, в столовой вас накормят. – Я говорю: ну хорошо, сейчас принесу рюкзак и поднимусь в комнату.

Возвращаюсь – рюкзака нет. А там какие-то ребята неподалёку, я спрашиваю: а где мой рюкзак, я тут оставлял? – А вон, говорят, его в ларёк мужик понёс, вытаскивает уже что-то из него в обмен на водку. – Как вытаскивает?! Это же мой рюкзак! – А он нам сказал, что это его рюкзак. Боже мой! Что же это такое?! Я побежал, смотрю – а там уже действительно открыт мой рюкзак, мужик что-то оттуда вытаскивает и суёт в этот ларёк, меняет на водку. (Это были нивхи, местное население.) Я хватаю свой рюкзак, а он его держит, не отдаёт. Я тяну рюкзак к себе, а он к себе дёргает – это, говорит, мой рюкзак! Мой рюкзак! – Я так разозлился, кричу: я тебе сейчас покажу твой рюкзак! В общем, вырвал у него этот рюкзак. А он за него всё равно цепляется, что-то ворчит.

Я думаю – ну и народ тут. Пошёл опять в дом-интернат, зашёл в свою комнату (которую мне отвели). Потом попросил ключ, мне дали. Вскоре меня позвали кушать. И вдруг я вижу, что за моим же столом сидит женщина без обеих рук и пытается есть рыбу. Я спрашиваю: как вас звать? – Она отвечает: Полина. – Я говорю: Полина, а почему вы так сами… – Ну а кто же мне поможет, говорит, вот я сама. И она ртом берёт эту навагу, крутит, вертит по столу – кусочек откусит, проглотит и опять эту рыбу ртом как-то теребит. Я спрашиваю: Полина, будете мне позировать? Я вас хочу нарисовать. – Да, говорит, приходите ко мне в комнату.