«Ночные летописи» Геннадия Доброва. Книга 2 - Страница 15

Я пошёл, посмотрел центральную площадь в Ереване, украшенную зданиями из розового камня (это, видимо, местный строительный камень у них), посмотрел на людей. Мне сказали, что в этот Ахтанак надо ехать на трамвае. Но я совершенно не знал нравов армян. Сажусь на трамвай и ищу мелочь. А тут стоит группа ребят, и вдруг один говорит: дорогой, не ищи ничего, мы за тебя уже заплатили, вот тебе билет (и дают мне билет). Я так на них смотрю, растерялся – что это за чудо такое, я их не просил за меня платить. И сам я никогда ни за кого не платил, и за меня никто не платил никогда. А они улыбаются: да-да, это твой билет, поезжай спокойно. Я очень удивился.

Но моё удивление было ещё больше, когда я приехал в Ахтанак. Я пошёл сначала к главному врачу (он же был администратором), объясняю: так и так, приехал рисовать. – Он говорит: хорошо, мы вам дадим комнату, всё у вас будет нормально, не волнуйтесь. – Я опять: я хотел бы кушать у вас вместе с инвалидами, чтобы не отвлекаться и не искать столовую, я бы заплатил, как уже делал в других интернатах, где рисовал. – Он отвечает: хорошо, будете у нас кушать, но платить ничего не надо. – Я удивился: как? Вам же надо отчитываться? – Он улыбается: вы у нас дорогой гость, мы рады, что вы приехали, и ничего мы с вас не возьмём, даже не думайте. Кушайте, рисуйте, смотрите наши достопримечательности. Вот у нас тут Эчмиадзин недалеко, разные старинные монастыри, если хотите, мы вас на машине свозим. – Я отвечаю: да нет, я хочу поскорее начать работать. – Он говорит: ладно, сейчас вас отведут в вашу комнату, где вы отдохнёте.

Цветы ушедшему другу

Проводили меня, устроили. Наутро завтракать в столовую приглашают. На столах цветы, скатерти, культурно так. А после завтрака я пошёл искать по палатам инвалидов войны. Нашёл инвалида без ног (Хачик его звали), который сидел опёршись на свою маленькую колясочку. И я сразу же задумал его портрет с цветами в руках. (Потом я назвал этот рисунок «Цветы ушедшему другу».) Он сидит, фуражка у него на этой тележке, в руках цветы, сам он смотрит в сторону. Мне кажется, получился выразительный рисунок, осязаемый – колёса тележки, ремни, руки его… как-то с восторгом я его рисовал.

Потом смотрю – очень пожилая женщина там, горянка, на голове у неё серебряные денежки нанизаны ободком, а сама она закрыта широким платком. Я начал её рисовать. А к ней как раз приехал сын, он воевал, вся голова у него в глубоких рубцах. И он встал перед ней на колени, уткнулся в неё лицом, а она ему руки на голову положила. И я их двоих так нарисовал.

Это было удивительно, в каждом месте я узнавал что-то новое. Вот в этом доме-интернате я вдруг увидел станок, которым пилят камни. Привозят необработанные камни, из них нарезают бруски с ровными краями и складывают. Потом приезжает машина, забирает эти бруски, а больным платят деньги, это как бы их дополнительный заработок. Они все большие мастера по камню. Ещё режут массивные кресты, которые называются качкары, они украшены разными завитками со всех сторон и надписями на армянском языке.

Умывался я там на улице. Первый раз я вышел и думаю – как же холодно, как же я буду умываться? Но ничего. Открыл кран, вода течёт, и я этой холодной, почти ледяной водой умылся. Потом зубы почистил – ничего, нормально.

В общем, сделал я эти рисунки и собрался уезжать. Ахтанак всё-таки был в городе, а теперь я поехал в селение Нор-Харберд. Приехал и сразу увидел человека без обеих рук, который там ходил и всем распоряжался. Пришёл он в столовую, рукава пиджака у него болтаются, но он и тут командует – то делайте, то делайте. Ну, я сразу к нему: можно я ваш портрет нарисую? – Он говорит: да, да, можно, можно. А когда я уже приготовился рисовать – его нет. Спрашиваю: а где он? – Мне отвечают: но он же бегает везде, он у нас завхоз. Потом он и сам извинялся, мол, некогда мне сидеть позировать. Оказывается, у него недавно умерла жена, и он задумал жениться на женщине, которая работала в этом доме-интернате врачом. И вот эта женщина – молодая, прекрасная, цветущая – согласилась выйти за инвалида войны, жить вместе с ним. И они уже куда-то поехали свадьбу играть. Действительно, как ему жить одному без обеих рук? Ему же надо помогать каждую секунду. Это же должна быть не женщина, а какая-то любящая мать, которая бы от себя совершенно отреклась и думала бы только о нём – как его напоить, как его накормить – буквально ухаживала бы за ним, как за малым дитём.

Армянская мелодия

Я и расстроился слегка, но и порадовался за него. Думаю, кого же рисовать? И вдруг слышу звуки флейты. Я иду на эти звуки и вижу слепую женщину в длинном пальто, в платке, и руки у неё какие-то толстые, совершенно не музыкальные, и сама она слегка опухшая. Но она с упоением играет на самодельной дудочке, выводит красивейшую мелодию, арию из оперы «Ануш». Я был потрясён. Познакомился с ней. Говорю: постойте так, я вас нарисую. И вот она стояла и играла на этой дудочке. А я сделал рисунок и назвал его «Армянская мелодия». Я никогда не думал, что мелодии в Армении так красивы. Я воспитывался на классической музыке, на народной русской музыке, поэтому я совсем не знал творчества других народов, особенно южных. Но там я понял, что в глубине души любого народа, в глубинах чувств совершенно простых, не требующих многого от жизни, людей, прячется столько красоты, столько любви и нежности, что это просто… что-то необыкновенное.

Ночь двадцать девятая. Я хотел поближе познакомиться с этим прекрасным горным краем, где жил такой благожелательный и добрый народ. И говорю врачу: вы знаете, я хочу съездить в горы, там у вас есть старинный монастырь. – Он отвечает: да, есть, хотите я вас подвезу? – Да нет, говорю, зачем, я поеду на автобусе, но вы меня не ждите к ужину, возможно, я поздно вернусь.

И вот я поехал. Какая же красота по дороге меня ожидала! Автобус остановился. Я увидел в одном селе греческий храм – стоит, будто снят аккуратно где-то со скалы в Греции и перенесён сюда, за тысячи километров. Настоящий греческий храм – белые колонны, портик. Это постройка времён Александра Македонского, его войска когда-то проходили здесь. Дальше шли сёла, где никто не говорил по-русски. А когда что-нибудь спросишь, то дети, например, смотрят огромными глазищами и ничего не могут ответить, потому что говорят только по-армянски. Потом автобус пошёл дальше – и вот уже горы с двух сторон теснят дорогу. Наконец автобус заехал в тупик, дальше дороги не было. Я вышел и увидел перед собой древний храм. Автобус развернулся и собрался ехать обратно, я сказал водителю, что поеду на другом автобусе, потому что хочу посмотреть храм.

Существует отличие расположения армянских храмов от русских и даже от грузинских. В Грузии если хотят поставить храм, то ставят его на вершине горы, чтобы он был виден издалека, чтобы он, как маяк, притягивал к себе людей. А в Армении этого не увидишь. Там, наоборот, храмы спрятаны в расщелинах скал, в ущельях пониже, чтобы быть незаметными. Снаружи у храма стояли узорчатые каменные кресты, вот эти качкары (один или два), теснились арки, колонны, лесенки, а потом уже шла скала. Я зашёл внутрь храма. Никаких икон нигде нет, и вообще ничего нет. Я думаю – как же они молятся? И по мере того как я углублялся в храм, сам храм углублялся внутрь скалы, он был вырублен в скале.

Когда я зашёл в главный зал, смотрю – там тоже ни окон, ничего, лишь сумрак и закопчённые стены. Но недалеко от входа стоит как бы жаровня на ножках с золой и остатками свечей. Тут же лежат целые свечи, можно взять и оставить деньги, полное доверие к человеку. Вот я положил немного денег, взял свечку, зажёг её (там угли в одном месте тлели) и воткнул эту свечку в золу. Стою. И такая тишина вокруг, такое спокойствие и уединение, что мысли человека волей-неволей устремляются к Богу, его ничего не отвлекает – ни окна, ни двери, ни скамьи, ни красивые сутаны служителей. Тут вообще не было никаких служителей, ничего, просто тёмное помещение, освещённое только одной свечкой.