Николай Михайлович Карамзин - Страница 8
Окончив свое образование[10], Карамзин жил в Москве; но так как в то время можно было сделать карьеру только военною службой, то и Карамзин был записан в гвардию (в Преображенский полк, подпрапорщиком), чтоб иметь доступ в высший круг. Карамзин отправился в Санкт-Петербург, вероятно, в 1782 году6, где и познакомился с Иваном Ивановичем Дмитриевым. Вот рассказ о первой их встрече: «Однажды я, будучи еще и сам сержантом, – пишет Дмитриев, – возвращаюсь с прогулки; слуга мой, встретя меня на крыльце, сказывает мне, что кто-то ждет меня, приехавший из Симбирска, вхожу в горницу, и вижу миловидного, румяного юношу, который с приятною улыбкою вручает мне письмо от моего родителя. – Стоило только услышать имя Карамзина, как мы уже были в объятиях друг друга. Стоило нам сойтись три раза, как мы уже стали короткими знакомыми. Едва ли не с год мы были неразлучны; склонность наша к словесности, может быть что-то сходное и в нравственных качествах, укрепляли нашу связь день от дня более: мы давали взаимный отчет в нашем чтении. Между тем я показывал ему иногда мелкие мои переводы, которые были напечатаны особо и в тогдашних журналах; следуя моему примеру, он принялся и сам за переводы. Первым опытом его был “Разговор австрийской Марии Терезии с нашей Императрицею Елизаветою, в Елисейских полях”, переведенный им с немецкого языка. Я советовал ему, – продолжает Дмитриев, – показать его книгопродавцу Миллеру, который покупал и печатал переводы, платя за них, по произвольной оценке и согласию переводчика, книгами из своей книжной лавки. Не могу без улыбки вспомнить, с каким торжественным видом добрый и милый юноша – Карамзин, вбежал ко мне, держа в обеих руках по два томика Фильдингова “Томаса Ионеса” (Tom Jones)7, в маленьком формате, с картинками, перевода Харламова. Это было первым возмездием за словесные труды его».
После этого Карамзин перевел «Деревянную ногу»8.
Однако ж военная служба, кажется, была не по нраву Карамзину. По смерти отца он вышел в отставку поручиком, потому что ему не на что было сшить хороший офицерский мундир, и уехал в Симбирск.
Вскоре туда приехал и Дмитриев. Карамзин между тем уже успел составить себе там известность человека образованного, владевшего весьма разнообразными познаниями. «Я нашел его, – пишет Дмитриев, – играющим роль надежного на себя светского человека: решительным за вистовым столом, любезным и занимательным в дамском кругу, и политиком перед отцами семейства, которые, хотя и не привыкли слушать молодежь, но его слушали. Такая жизнь не охладила, однако ж, в нем прежней охоты к словесности; при первом нашем свидании с глазу на глаз, он спрашивает меня, занимаюсь ли по-прежнему переводами? Я сказываю ему, что недавно перевел из книги “Картина смерти господина Каррачиоли” разговор выходца с того света с живым другом его. Он удивился странному моему выбору, и дружески советовал мне бросить эту работу, убеждая тем, что по выбору перевода судят и о свойствах самого переводчика, и что я выбором моим, конечно, не заслужу завидного о себе мнения. “А я, – промолвил он, – думаю переводить из Вольтера с немецкого”. – Что же такое? – “Белого быка”. – Как! Эту дрянь! И еще подложную! – вскричал я, повторяя его же заключение, и оба земляка схватились».
Рассеянная светская жизнь Карамзина продолжалась недолго. «Иван Петрович Тургенев, – говорит Иван Иванович Дмитриев, – будучи в Симбирске, уговорил Карамзина ехать с ним в Москву. Там он познакомил его с Николаем Новиковым, основателем, или, по крайней мере, главной пружиной “Дружеского типографического общества”. В этом-то дружеском обществе началось образование Карамзина, не только авторское, но и нравственное. В доме Новикова он имел случай обращаться в кругу людей степенных, соединенных дружбою и просвещением, слушать профессора Шварца, преподававшего лекции о Богопознании и высоких предназначениях человека. Между тем знакомился и с молодыми любословами, окончившими только учебный курс. Новиков употреблял их для перевода книг с разных языков. Между ними, по всей справедливости, почитался отличнейшим Александр Андреевич Петров. Он знаком был с древними и новыми языками; при глубоком знании отечественного слова, одарен был необыкновенным умом и способностью к здравой критике; но, к сожалению, ничего не писал для публики, а упражнялся только в переводах, из которых известны мне первые два года еженедельника, под названием: “Детское чтение”; “Учитель”, в двух томах; “Хризомандер”, мистическое сочинение, и “Багуатгата”, также род мистической поэмы, писанной на санскритском языке, и переведенной с немецкого. Карамзин полюбил Петрова, хотя они были не во всем сходны между собою: один пылок, откровенен и без малейшей желчи; другой же угрюм, молчалив и подчас насмешлив; но оба питали равную страсть к познаниям, к изящному, имели одинакую силу в уме, одинаковую доброту в сердце, и это заставило их прожить долгое время в тесном согласии под одною кровлею, у Меншиковой башни, в старинном каменном доме, принадлежавшем дружескому обществу9. Я как теперь вижу скромное жилище молодых словесников: оно разделено было тремя перегородками; в одной стоял на столе, покрытом зеленым сукном, гипсовый бюст мистика Шварца, умершего незадолго перед приездом моим из Петербурга в Москву, а другая освящалась Иисусом на Кресте, под покрывалом черного крепа».
Новиков, видя, что молодой Карамзин может впоследствии служить средством для его планов, советовал ему заняться литературою[11], и тотчас же предложил ему работу, именно переводы разных иностранных сочинений педагогического содержания, которые раздавались при московских газетах под заглавием «Листки для детского чтения», а потом печатались отдельными книжками. Карамзин нашел, что занятия, предложенные Новиковым, могут ему быть очень полезны, и что, переводя с иностранных языков, он не только ближе познакомится с иностранною литературою, но со временем сделается отличным переводчиком. Притом, так как до того времени в России не издавалось ничего подобного, то не было сомнения, что это первое предприятие должно было увенчаться успехом, и доставить средства отправиться впоследствии заграницу.
Карамзин приступил к литературным трудам, имея не более девятнадцати лет; товарищем его по изданию «Детского чтения» был А. Петров.
Отношение Петрова к Карамзину всего лучше видно из писем первого к последнему. Вот они:
«Терпеть иногда скуку, – пишет Петров, – есть жребий всякого, от жены рожденного. Но также всякий человек имеет способность разгонять скуку, и на трудном каменистом пути своем выискивать маленькие тропинки, по которым хотя три или четыре шага может ступить спокойно. Я не знаю, чья бы доля в сей способности была менее моей, однако и я по большей части терплю скуку по своей воле. Работа, ученье, плоды праздных и веселых часов какого-нибудь немца, собственная фантазия, добрый приятель – вот сколько противоскучий или противоядий скуки, мне одному известных! И все эти противоскучия можно найти не выходя за ворота. Сколько ж можно еще их найти, захотевши искать? Это все очень хорошо, скажешь ты, но когда скука овладеет мною, то я не могу приняться за работу, ученье нейдет в голову, и самый Шекспир меня не прельщает; собственная фантазия заводит меня только в пустые степи или в дремучие леса, а доброго приятеля взять негде. На это отвечаю, что к работе и к ученью всякий молодой человек немного только попринудить себя должен, после чего и Шекспир, и фантазия будут приносить удовольствие; а добрым приятелем может быть всякий честный человек, у которого есть уши, язык и общий человеческий смысл, если только захочешь подладиться к его тону. Хотя подлаживаться к чужому тону и требует упражнения, однако по этому-то самому и служит оно противоядием. Каково понравилось тебе мое нравоучение? – Постарайся употребить что-нибудь из него в свою пользу».
5 мая 1785 года