Николай Михайлович Карамзин - Страница 14

Во все время пребывания в Цюрихе Карамзин постоянно посещал Лафатера, иногда даже по нескольку раз в день; довольно часто обедал и ужинал в кругу его семейства и друзей. Лафатер водил его ко всем своим знакомым, старался доставить ему удовольствие, прогуливался с ним по вечерам и разговаривал о различных предметах. Некоторые из этих разговоров довольно интересны и важны.

Лафатеру хотелось, чтобы Карамзин, возвратившись в Россию, издал на русском языке извлечение из его сочинений. Он хотел пересылать к нему в Москву свои рукописи, а Карамзин должен был собрать подписку, и уверить публику, что в извлечении этом не будет ни одного необдуманного слова. Карамзин принял предложение Лафатера и ударил с ним по рукам, однако ж по разным причинам не мог исполнить данного обещания.

Наконец Лафатер до того сблизился с Карамзиным, что иногда спрашивал его о подробностях жизни, позволяя также и Карамзину предлагать разные вопросы, и в особенности письменно. Карамзин предложил, между прочим, знаменитому физиономисту вопрос, который всегда должен остаться для философов камнем преткновения, именно: о всеобщей цели бытия, равно достижимой для мудрых и немудрых? Каждый философ считает себя вправе отвечать на подобные вопросы, поэтому и Лафатер дал Карамзину следующий ответ:

«Бытие есть цель бытия. Чувство и радость бытия есть цель всех наших действий. Мудрый и слабоумный только сего ищут – ищут средств к тому, чтобы наслаждаться бытием своим, или чувствовать его, ищут того, чрез что они самих себя сильнее ощущать могут. Всякое чувство и всякий предмет, постигаемый которым-нибудь из наших чувств, суть прибавления (Beiträge) нашего самочувствования, тем более блаженства. Как различны наши организации или образования, так же различны и наши потребности в средствах и предметах, которые новым образом дают нам чувствовать наше бытие, наши силы, нашу жизнь. Мудрый отличается от слабоумного только средствами самочувствования; чем проще, вездесущнее, всенасладительнее, постояннее и благодетельнее средство или предмет, в котором или чрез который мы сильнее существуем, тем существеннее мы сами, тем вернее и радостнее бытие наше – тем мы мудрее, свободнее, любяще (Liebender), любимее, живущее, оживляющее, блаженнее, человечнее, божественнее, с целью бытия нашего сообразнее. Исследуйте точно, чрез что и в чем Вы приятнее или тверже существуете? что Вам доставляет более наслаждения, разумеется, такого, которое никогда не может причинить раскаяния, которое всегда со спокойствием и внутреннею свободою духа может и должно быть снова желаемо? Чем достойнее и существеннее Ваше средство, тем достойнее и существеннее Вы сами; чем существеннее Вы делаетесь, то есть чем сильнее, вернее и радостнее существование Ваше – тем более приближаетесь Вы ко всеобщей и особливой цели бытия Вашего. Отношение (Anwendung) и исследование сего положения покажет Вам истину или всеотносимость оного. Цюрих, в четверток ввечеру, 20 августа, 1789 года. Иоанн Каспар Лафатер»[23].

«Каков Вам кажется сей ответ? – пишет Карамзин. – Вы, конечно, не подумаете, чтобы я в самом деле надеялся сведать от Лафатера цель бытия нашего, мне хотелось только узнать, что он о том скажет».

Каждое утро Карамзин являлся к Лафатеру с каким-нибудь вопросом, изложенным на бумаге. Лафатер прятал бумагу в карман, а в ввечеру возвращал ее с ответом, на ней же написанным, оставив у себя копию.

Путешественник наш прожил в Цюрихе с лишком две недели, и почти постоянно в обществе Лафатера.

Когда Карамзин оставлял Цюрих, Лафатер не хотел прощаться с ним навсегда, говоря, что он непременно должен еще раз приехать на берега Лимматы, и дал ему одиннадцать рекомендательных писем в разные города Швейцарии/

Наконец лучшие мечты Карамзина осуществились; оставив Цюрих, он явился в стране волшебства и восторга. Сначала Берн, а после Тун с своим очаровательным озером развернули перед Карамзиным великолепные картины своих местностей. Душа его наполнилась невыразимыми чувствами. То природа, то исторические предания о Вильгельме Телле питали его воображение. Потом пред ним открылись Унтерзеен, Лаутербруннен, Гриндельвальд, Госли и так далее. Спустя несколько дней Карамзин был уже на берегах Женевского озера. Приехав в Лозанну, он отправился обозреть северо-восточные берега этого волшебного озера, так живописно переданные в «Элоизе» Руссо.

В ноябре Карамзин был в Женеве и вел здесь жизнь, как сам он выражается, довольно однообразную. Он прогуливался, и, желая иметь полное понятие о французской литературе, читал французских писателей, старых и новых, без различия; бывал на женевских вечеринках и в опере; так он провел здесь более четырех месяцев (от начала ноября до начала марта), изучал [24] окрестности Женевы, бывал в Фернее и на Альпийских горах, короче, наслаждался жизнью вполне. Карамзин желал познакомиться с швейцарским философом Боннетом, жившим верстах в четырех от Женевы, в деревне Жанту. Еще находясь в Москве, он читал сочинения Боннета и любил его от всей души.

В это время Боннет уже отказался от шумного света, страдал болезнями, оглох и ослеп, жил в уединении и почти никого не принимал, кроме самых близких родных. Карамзин случайно познакомился с одним из родственников Боннета, известным Кела, который вызвался познакомить молодого русского путешественника с почтенным и полузабытым мыслителем, и спустя несколько дней Карамзин увидел Боннета. Вот что пишет Карамзин после первого с ним свидания: «Я думал найти слабого старца, обветшалую скинию, развалины великого Боннета. Что же нашел? Хотя старца, но еще бодрого, в глазах которого блистает огонь жизни, которого голос еще тверд и приятен; одним словом, Боннета, от которого можно ожидать второй “Палингенезии”». Боннет встретил Карамзина весьма ласково. «Вы видите перед собою такого человека, – сказал Карамзин, – который с великим удовольствием и пользою читал Ваши сочинения, и который любит и почитает Вас сердечно». Боннет отвечал учтивостью за учтивость. Начался разговор; Боннет совершенно очаровал Карамзина своим добродушием и позволил ему переводить свое сочинение на русский язык: «С чего же Вы думаете начать?» – спросил он. – С “Созерцания природы” (“Contemplation de la nature”), – отвечал Карамзин». «Жан-Жака, – пишет Карамзин, – Боннет называет великим ритором, слог его – музыкою, а философию – воздушным замком».

Карамзин не замедлил вступить в переписку и с Боннетом. Вот первое письмо Карамзина, писанное к Боннету по-французски:

«Je prends la liberté de vous écrire, parce que je crois qu une petite lettre, quoique écrite en mauvais français, vous importunera moins qu une visite, qui pourrait interrompre vos occupations quelques moments de plus. J ai relu encore une fois votre “Contemplation” avec toute l’attention possible. Oui, monsieur, je puis dire sans ostentation, que je me sens capable de traduire cet exellent ouvrage sans le défigurer, ni même affaiblir beaucoup l’énergie de votre style; mais pour conserver toute la fraicheur des beautés, qui se trouvent dans loriginal, il faudrait être un second Bonnet, ou doué de son génie. D’ailleurs notre langue, quoique fort riche, n’est pas assez cultivée, et nous avons encore très peu de livres de philosophie et de physique, écrits ou traduits en russe. Il faudra faire de nouvelles compositions, et même créer de nouveaux noms, ce que les Allemands ontété obligés de faire, quand ils ont commencée à écrire en leur langue; mais sans être injuste envers cette dernière, dont je connois toute l’énergie et la richesse, je dirai que la notre a plus de souplesse et d’harmonie. Le sentiment de l’utilité de mon travail me donnera la force nécessaire pour en surmonter les difficultés.

Vous êtes toujours si claire, et vos expressions sont si precises, que pour à présent je n’ai qu’à vous remercier de la permission, que vous avez bien voulu me donner, de m’adresser à vous, en cas que quelque chose dans votre ouvrage m’embarassât; si j’ai de la peine, ce sera de rendre clairement en russe ce qui est très claire en français, pour peu que l’on sache ce dernier.