Николай Михайлович Карамзин - Страница 13

Разговор, по немецкому обычаю, коснулся наконец и философии – «Никто из систематиков, – сказал Виланд, – не умеет так обольщать своих читателей, как Боннет, а особливо таких читателей, которые имеют живое воображение. Он пишет ясно, приятно и заставляет любить себя и философию свою». Разбирая философов и их системы, собеседники начали мало-помалу высказывать и свои собственные убеждения и верования. Карамзин говорит: «С искренностью открывал мне Виланд мысли свои о некоторых важнейших для человечества предметах. Он ничего не отвергает, но только полагает различие между чаянием и уверением. Его можно назвать скептиком, но только в хорошем значении сего слова». Наконец Карамзин расстался с Виландом. – «Вы видели меня таковым, каков я подлинно, – сказал он. – Прощайте, и от времени до времени уведомляйте меня о себе. Я всегда буду отвечать Вам, где бы Вы ни были». – «Никогда не забуду я Виланда», – пишет Карамзин. – С какою откровенностью, с каким жаром говорит сей почти шестидесятилетний человек, и как все черты лица его оживляются в разговоре. Душа его еще не состарилась, и силы ее не истощились. “Клелия и Синибальд”, последняя из поэм его, писана с такою же полнотою духа, как “Оберон”, как “Музарион” и прочее. Кажется еще, что он в последних своих произведениях ближе и ближе к совершенству подходит. Тридцать пять лет известен он в Германии как автор. Эпоха славы Виланда началась с издания его комических повестей, признанных в своем роде превосходнейшими и единственными тогда на немецком языке». – Карамзину хотелось также познакомиться и с Гёте, но прием Виланда совершенно отбил у него охоту к новым знакомствам, и с этого времени он во всех подобных случаях действовал не так смело, как прежде. Проходя возле дома, где жил Гёте, Карамзин увидел его в окно, остановился, рассматривал его с минуту, и сказав: «Важное греческое лицо!», пошел далее. Наконец Карамзин вспомнил опять русскую пословицу, что смелость города берет, и опрометью побежал к Гёте, но сказали, что Гёте рано уехал в Иену.

Оставив Веймар, Карамзин направил свой путь в Швейцарию. Он проехал Эрфурт, Готу, Франкфурт, Майнц, Мангейм, Страсбург, и прибыл в Базель.

Прежде чем последуем за Карамзиным в Швейцарию, скажем несколько слов о поездке его по Германии. Некоторые обвиняют автора «Писем русского путешественника» в том, что будто бы, оставаясь чуждым общественным интересам, он ограничивался только путешествием по кабинетам германских ученых и литераторов; что беседа с Кантом, Гердером или Виландом занимала его более, нежели общество, в котором они жили, и прочее. Но неосновательность таких упреков явно обнаруживается при чтении путевых записок Карамзина, обнимающих со всех сторон тогдашнюю жизнь германского общества.

Путешествие по Швейцарии. – Знакомство с Лафатером. – Письма Петрова, писанные за границу. – Женева. – Посещение Боннета. – Французское письмо Карамзина к Боннету. – Начало перевода сочинения «Палингенезия». – Карамзин в Провансе. – Париж и впечатление, сделанное им на Карамзина. – Карамзин в заседании Академии надписей. – Разговор с Бартелеми. – Приезд Карамзина в Лондон и мнение о характере англичан. – Английская литература

С первого шага на почву Швейцарии Карамзин был поражен красотами природы. Пробыв в Базеле несколько дней, он поехал в Цюрих, где жил тогда Лафатер.

К этому времени относятся письма Петрова, писанные к Карамзину за границу Вот они:

«Простота чувствования превыше всякого умничанья; грешно сравнивать натуру “Сепа”[22] с педантскими подражаниями, с натянутыми подделками низких умов. Однако простота не состоит ни в подлинном, ни в притворном незнании. Можно писать крестьянскими наречиями: што, поди-ко, дво-сь, вот-ты, и со всем тем педантствовать. Самые жаркие чувствования могут иногда показаться суше латинского лексикона и латинской грамматики.

Ты начал что-то писать, но не хочешь сказать мне, что такое. – И я начал, по приказанию, нечто писать. А что? – теперь не скажу!

Для разогнания черных мыслей, которые иногда и в деревне меня посещают, расскажу тебе небольшое приюпочение, недавно бывшее. Я уже писал к тебе, что за Москвою-рекою был большой пожар. В этом пожаре неучтивый огонь не пощадил, между прочими домами, и хижины одного из бывших наших приятелей, не рассудив о том, что вместе с домом может разрушить и философию хозяина. (Ты должен знать этого приятеля: это толстый купец, с величавою поступью, который по всей Москве почитался философом.) Лишившись дому, господин философ целый день неутешно плакал, как бы, может быть, и я в таких обстоятельствах сделал. Простодушные знакомцы его дивились, видя русского Сенеку, плачущего, и изъявили ему свое удивление. Он отвечал им: “Не о доме моем плачу; знаю, что дом и всякое другое имение – суета. Но под кровлею моего дома птичка свила себе гнездо; оно теперь разорено, и о ней-то я плачу”. Простодушные знакомцы дивились сему великодушию, славили философию, могущую возвысить человека до такой степени, и восклицали: “О, великий муж! Забывая о своем несчастий, плачет о птичке”»

«Воспоминание о тебе есть одно из лучших моих удовольствий. Часто я путешествую за тобою по ландкарте; расчисляю, когда, куда мог ты приехать, сколько где пробыть; вскарабкиваюсь с тобою на высоты гор, воображаю тебя бродящего по прекрасным местам или делающего визит какому-нибудь важновидному ученому. – Я думаю, что теперь ты давно уже в Швейцарии. Усердно желаю, чтобы во всех местах находил ты таких людей, которых знакомство и воспоминание возвышало бы удовольствие, какое ты находил в наслаждении прекрасною природою и в новости предметов, и утешало бы тебя в твоем неприятном опыте, что везде есть зло; могу себе представить, что сей опыт часто тебя огорчает при твоей чувствительности, и приводит в такое грустное расположение, в каком видал я тебя, живши с тобою. Но, не правда ли, что он и дает тебе живее чувствовать цену людей, достойных почтения, многих ли, или немногих?»

«Я весьма любопытен знать, виделся ли ты с А. М.²⁰; виделся ли уже с Лафатером, и как он тебя принял; как располагаешь ты свой вояж? Я опасаюсь твоего проезда через Францию, где ныне такие неустройства²¹.

Что касается до меня, я живу по-прежнему; перевожу (что, мимоходом сказать, довольно уже мне наскучило). Осиротевшее без тебя “Детское чтение” намерен я наполнить по большой части из Кампова “Теофрона”».

С неизъяснимым удовольствием увидел Карамзин живописное местоположение Цюриха, его цветущие окрестности, зеркальное озеро, вставленное в светло-зеленую рамку берегов, на которых нежный Геснер рвал цветы для своих пастухов и пастушек; «где душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями священной любви к отечеству, которая после с шумом волнующегося моря излилась в его “Германе”; где Бодмер собирал черты для картин своей “Нохиды”, и питался духом времен патриархальных; где Виланд и Гёте в сладостном упоении беседовали с музами; где Фридрих Штольберг, сквозь туман двадцати девяти веков, видел в духе своем древнейшего из творцов греческих, певца богов и героев, седого старца Гомера, лаврами увенчанного, и песнями своими восхищающего греческое юношество, видел, внимал, и в верном отзыве повторял песни его на языке тевтонов».

В тот же день, после обеда, Карамзин пошел к Лафатеру. «Вошедши в сени, – пишет Карамзин, – я позвонил в колокольчик, и через минуту показался сухой, высокий, бледный человек, в котором мне нетрудно было узнать Лафатера. Он ввел меня в свой кабинет, услышав, что я тот москвитянин, который выманил у него несколько писем, поцеловался со мною, сделал мне два или три вопроса о моем путешествии, потом сказал: “Приходите ко мне в шесть часов; теперь я еще не кончил своего дела. Или останьтесь в моем кабинете, где можете читать и рассматривать, что Вам угодно”». Потом он показал Карамзину на шкап, в котором стояло несколько фолиантов, с надписью: «Физиологический кабинет», и ушел. Карамзин сперва не знал, что ему делать; подумал, сел и начал разбирать физиономические рисунки. Между тем такой прием оставил в нем не совсем приятные впечатления; он невольно вспомнил Виланда. Лафатер раза три приходил опять в кабинет, брал книгу или бумагу и опять уходил. Наконец он пришел с веселым видом, взял его за руку и повел в собрание цюрихских ученых, к профессору Брейтингеру, где рекомендовал его хозяину и гостям как своего приятеля. «Лафатер, – пишет Карамзин, – имеет почтенную наружность: прямой и стройный стан, гордую осанку, продолговатое, бледное лицо, проницательные глаза и важную мину. Все его движения живы и скоры; всякое слово говорит он с жаром».