Николай Михайлович Карамзин - Страница 12

На другой день, после ученого ужина, Карамзин был у поэта Вейсе: «Вейсе, – пишет он, – любимец драматической и лирической музы, поэт как по уму, так и по сердцу, почтения достойный друг добродетели и всех добрых – друг детей, который примером и учением своим распространил в Германии правила хорошего воспитания». Он обошелся с ним ласково и просто. Разговор с Вейсе был более светский и кружился около самых обыкновенных предметов, а потому мы не обращаем на него особенного внимания.

Через три дня Карамзин был уже в Веймаре, где находились тогда корифеи германской учености: Виланд, Гёте и Гердер. Прежде всего он пошел к Гердеру, у которого одна мысль, как сказал о нем один немецкий автор, и эта мысль – целый мир. Карамзин читал его «Urkunde des menschlichen Geschlechts», многого не понимал, но что понимал, тем восхищался. «В каких картинах, – пишет он, – представляет Гердер творение! какое восточное великолепие!» Он читал также Гердерова «Бога», в котором автор доказывает, что Спиноза был глубокомысленный философ и ревностный почитатель Божества, равноудаленный от пантеизма и атеизма, и по этому поводу сообщает и свои мысли о Боге и творении.

Гердер встретил Карамзина так ласково, что он забыл в нем «великого духа и автора», а видел перед собою только любезного приветливого человека. Гердер расспрашивал его сперва о политическом состоянии России; потом разговор обратился на литературу. Слыша от Карамзина, что он любит немецких поэтов, Гердер спросил: кого из них предпочитает он всем прочим? Вопрос этот привел Карамзина в замешательство. «Клопштока, – отвечал он запинаясь, – я почитаю возвышеннейшим из германских поэтов». Гердер совершенно одобрил мнение Карамзина, но хвалил также Виланда, а еще более Гёте. Гердер с восторгом прочел Карамзину небольшое стихотворение Гёте, написанное совершенно в греческом духе; потому-то Карамзин и говорит: «Гердер, Гёте и подобные им, присвоившие себе дух древних греков, умели и язык свой сблизить с греческим, и сделать его самым богатым и для поэзии способнейшим языком; и потому ни французы, ни англичане не имеют таких прекрасных переводов с греческого, какими обогатили ныне немцы свою литературу. Гомер у них Гомер: та же неискусственная, благородная простота в языке, которая была душою древних времен, когда царицы ходили по воду, и цари знали счет своим баранам».

На следующий день Карамзину удалось увидеть Виланда. «Вообразите себе, – пишет он, – человека довольно высокого, тонкого, долголицего, рябоватого, белокурого, почти безволосого, у которого глаза были некогда серые, но от чтения стали красные, – таков Виланд». Сначала он принял Карамзина весьма сухо. – «Я приехал в Веймар для того, чтоб видеть Вас,» – сказал ему Карамзин. «Это не стоило труда!» – отвечал

Виланд с холодным видом; потом спросил Карамзина, как он, живя в Москве, научился говорить по-немецки? Карамзин отвечал, что он имел случай часто говорить с немцами, которые хорошо знали свой язык.

Между тем и гость, и хозяин стояли; из чего первый заключил, что Виланд не намерен его долго у себя держать. – «Конечно, я пришел не вовремя», – сказал Карамзин. – «Нет, впрочем, поутру я, обыкновенно, чем-нибудь занимаюсь», – отвечал Виланд.

– Итак, позвольте мне прийти в другое время, назначьте только час. Еще повторяю Вам, что я приехал в Веймар единственно для того, чтобы Вас видеть.

– Чего Вы от меня хотите?

– Ваши сочинения заставили меня любить Вас, возбудили во мне желание узнать Вас лично, я ничего не хочу от Вас, кроме того, чтобы Вы позволили мне видеть себя.

– Вы приводите меня в замешательство. Сказать ли Вам искренно?

– Скажите.

– Я не люблю новых знакомств, а особливо с такими людьми, которые мне ни по чему не известны. Я Вас не знаю.

– Правда, но чего Вам от меня опасаться?

– Ныне в Германии вошло в моду путешествовать и описывать путешествие. Многие переезжают из города в город, и стараются говорить с известными людьми только для того, чтобы после все слышанное от них напечатать. Что сказано было между четырех глаз, то выдается в публику, а от этого многие потерпели. Я на себя не надеюсь; иногда могу быть слишком откровенен.

– Вспомните, что я не немец, и не могу писать для немецкой публики. К тому же, Вы могли бы обязать меня словом честного человека.

– Но какая польза нам знакомиться! Положим, что мы сделаемся друг другу интересны; да наконец не надобно ли будет нам расстаться?

– Для того, чтобы иметь удовольствие Вас видеть, мог бы я прожить в Веймаре дней десять. И расставшись с Вами, радовался бы тому, что узнал Вас, узнал, как отца среди семейства, и как друга среди друзей.

– Вы очень искренны, иной бы не сказал этого наперед. Теперь мне должно Вас остерегаться, чтобы Вы с этой стороны не приметили во мне чего-нибудь худого.

– Вы шутите.

– Нимало. Сверх того мне бы совестно было, если бы Вы точно для меня остались здесь жить. Может быть, в другом немецком городе, например, в Готе, было бы Вам веселее.

– Вы поэт, а я люблю поэзию: что бы могло быть для меня приятнее, если бы Вы позволили мне хотя час провести с Вами в разговоре о сей усладительнице жизни нашей?

– Я не знаю, как мне говорить с Вами. Может быть, Вы мастер мой в поэзии.

– О! много чести. Итак, мне остается проститься с Вами в первый и последний раз.

Виланд, посмотрев на Карамзина, сказал с улыбкою:

– Я не физиономист; однако ж вид Ваш заставляет меня иметь к Вам некоторую доверенность. Мне нравится Ваша искренность, и я вижу еще первого русского такого, как Вы. Я видел вашего Ш***, острого человека, напитанного духом этого старика (указывая на бюст Вольтера). Обыкновенно ваши единоземцы стараются подражать французам, а Вы…

– Благодарю.

– Итак, если Вам угодно провести со мною часа два, три, то приходите ко мне ныне после обеда в половине третьего.

– Мне должно бояться.

– Чего?

– Того, чтобы посещение мое не было Вам в тягость.

– Оно будет мне приятно, говорю я, и прошу Вас не думать, чтобы Вы одни в свете были искренны.

– Прощайте!

– В третьем часу Вас ожидаю.

– Буду, – сказал Карамзин. – Прощайте!

Карамзин пошел от Виланда прямо к Гердеру.

Сухой прием первого так озаботил нашего путешественника, что он решился на другой же день оставить Веймар. Гердер принял Карамзина с кроткою лаской и выражением самой патриархальной искренности. Они говорили об Италии, откуда Гердер только что возвратился, и где остатки древнего искусства были предметом его любопытства. При этом разговоре Карамзину вдруг пришло на мысль пробраться из Швейцарии в Италию, взглянуть на Медицейскую Венеру, Бельведерского Аполлона, Фарнезского Геркулеса, Олимпийского Юпитера; наконец, взглянуть на величественные развалины древнего Рима, и вздохнуть о ничтожестве всего земного. Однако ж Карамзину не удалось осуществить этой прекрасной мысли. – Обратив разговор на сочинение Гердера, Карамзин признался, что «Die Urkunde des menschlichen Geschlechts» показались ему большею частью непонятными. «Эту книгу сочинил я в моей молодости, – сказал Гердер, – когда воображение мое было во всей своей стремительности и когда оно еще не давало разуму отчета в путях своих».

После обеда Карамзин отправился к Виланду на назначенное свидание. Начался разговор. Говоря о любви к поэзии, Виланд заметил: «Если бы судьба определила мне жить на пустом острове, я написал бы все то же, и с таким же тщанием вырабатывал бы свои сочинения, думая, что музы слушают мои песни». – Занимаясь впоследствии литературою, Карамзин помнил слова Виланда и обрабатывал каждую фразу как можно тщательнее. – «Скажите, – продолжал Виланд, – потому что я начинаю Вами интересоваться, – скажите, что у Вас в виду?» – «Тихая жизнь, – отвечал Карамзин. – «Кто любит муз и любим ими, – сказал Виланд, – тот в самом уединении не будет праздней, и всегда найдет для себя приятное дело. Он носит в себе источник своего удовольствия, творческую силу, которая делает его счастливым».