Николай Михайлович Карамзин - Страница 11
Это известие, сохраненное самим Карамзиным о подробностях свидания его с великим мыслителем [15] того века – весьма для нас важно. Нет никакого сомнения, что слова Канта имели влияние на образ мыслей Карамзина, и могут служить для нас некоторыми данными при оценке философского его направления.
Оставив Канта, последнюю кенигсбергскую достопримечательность, Карамзин с нетерпением летел в новую столицу Пруссии, Берлин. Город этот произвел приятное впечатление на молодого путешественника, так как и до сих пор поражает он всех русских путешественников, не видевших прочих городов Европы; но впоследствии очарование это проходит.
Письма Карамзина из Берлина весьма замечательны; из них мы видим, как он был любознателен, сметлив и наблюдателен.
Познакомившись со всеми достопримечательностями Берлина, Карамзин желал также познакомиться с тамошними литературными знаменитостями и начал с поэта-старика Рамлера18, немецкого Горация, игравшего в свое время важную роль. Карамзин явился к нему так же, как и к Канту. Рамлер принял его ласково, говорил с ним о литературе и искусствах, дал ему понятие о состоянии современной германской литературы, так что Карамзин с восторгом произносит: «Рамлер – самый почтенный немец!».
На другой день Карамзин пошел к Морицу, известному в то время психологу, к которому он питал большое уважение, прочитав его «Anton Reiser». В этом сочинении Мориц описывает свои приключения, мысли и чувства и развитие своих душевных способностей. «“Confessions de J.-J. Rousseau”, “Stillings Jugendgeschichte” и “Anton Reiser”, – замечает Карамзин, – предпочитаю всем систематическим психологиям в свете». Эти последние строки тем важнее для нас, что из них мы также видим основные начала, имевшие большое влияние на Карамзина.
Мориц, скопив от профессорского дохода несколько луидоров, ездил в Англию, а потом в Италию. Подробное и оригинальное описание первого его путешествия, изданного под заглавием «Reisen eines Deutschen in England» Карамзин читал с неизъяснимым удовольствием[16].
Он пробыл у Морица целый час, в продолжение которого говорил с ним об удовольствиях путешествия. Профессор весьма красноречиво и увлекательно рассказывал о древностях Италии, о практическом направлении англичан, об энергии немецкого языка, о своей ссоре с Кампе, славным в то время немецким педагогом. Поэтому Карамзин замечает: «В Германии нет почти ни одного известного автора, который бы с кем-нибудь не имел публичной ссоры и публика читает с удовольствием бранные их сочинения»[17].
Из Берлина Карамзин уехал в Дрезден, знаменитый между прочим картинною галереею, и, насладившись изящными произведениями живописи, отправился в Лейпциг, центр тогдашней германской учености. В дороге Карамзин познакомился с студентом лейпцигского университета. «Между двумя путешественниками завязался разговор, и о чем же? – говорит Карамзин, – почти непосредственно о Мендельсоновом “Федоне”, о душе и теле». Студент доказывал своему спутнику, что «Федон» – самое остроумное философское сочинение, но, несмотря на то, все доказательства нашего бессмертия основаны в нем на одной гипотезе. «“Много вероятного, – говорил он, – но нет уверения, и едва ли не тщетно будем мы искать его в творениях древних и новых философов!” – “Надобно искать его в чувствах своего сердца”, – сказал Карамзин. – “О! Государь мой! – возразил студент, – сердечное уверение не есть еще философское уверение, оно не надежно: теперь Вы чувствуете его, а через минуту оно исчезает, и Вы не найдете его места. Надобно, чтобы уверение основывалось на доказательствах, а доказательства – на тех врожденных понятиях чистого разума, в которых заключаются все вечные, необходимые истины”. Наконец, разговор дошел до вопроса о душе. “Если бы могли мы узнать точно, что такое есть душа сама в себе, – сказал студент, – то нам все бы открылось, но…”
Карамзин вынул из своей записной книжки письмо и прочел студенту следующее:
“Глаз по своему образованию не может смотреть на себя без зеркала. Мы видим себя только в других предметах (unser Ich sieht sich nur im Du). Чувство бытия, личность, душа – все это существует только потому, что вне нас существует, по феноменам или явлениям, которые, кажется, до нас касаются и…”
– Прекрасно! – сказал студент, – прекрасно! Но если думает он, что…». На этом месте прекратился философский разговор путешественников[18].
Приехав в Лейпциг, Карамзин тотчас же старался познакомиться с тамошними учеными, вероятно, вследствие «инструкции», начал знакомство с Река, профессора лейпцигского университета, человека молодого, но пользовавшегося в то время большим уважением за свои сведения. От него Карамзин узнал о славе «Анахарсиса», сочинении аббата Бартелеми19, потому что геттигенский профессор Гейне, один из первых знатоков греческой литературы и древностей, своею рецензиею, помещенною в «Геттингенских ученых ведомостях», прославил это сочинение во всей Германии.
Вторым литературным знакомством Карамзина было знакомство его с Платнером. «Никто из лейпцигских ученых так не славен, – говорит Карамзин, – как доктор Платнер, эклектический философ, который ищет истины во всех системах, не привязываясь особенно ни к одной из них, который, например, в ином согласен с Кантом, в ином – с Лейбницем или противоречит и тому, и другому». Главное достоинство философских сочинений Платнера была легкость в изложении самых отвлеченных истин; вот почему он так нравился Карамзину.
Платнер встретил Карамзина словами: «Я уже слышал о Вас от господина Клейста», и ввел его в свой кабинет. Он был в тот день очень занят, поэтому просил Карамзина побывать у него на другой день, и провожая его, между прочим спросил: «Какой или каким наукам Вы особенно себя посвятили?» «Изящным»[19], – отвечал Карамзин, закрасневшись. На следующий день он пошел слушать лекцию доктора Платнера об эстетике, и записал в свою книжку, в чем состоит сущность этой науки. «Эстетика, – говорит Карамзин, – есть наука вкуса. Она трактует о чувственном познании вообще. Баумгартен первый предложил ее как особенную, отдельную от других науку, которая, оставляя логике образование высших способностей души нашей, то есть разума и рассудка, занимается исправлением чувств и всего чувственного, то есть воображения с его действиями. Одним словом, эстетика учит чувствовать изящное и наслаждаться им».
На этой лекции Платнер говорил также о гении. «Гений, – говорит он, – не может заниматься ничем, кроме важного и великого[20], кроме природы и человека в целом. Итак, философия, в высочайшем смысле сего слова, есть его наука. Он может иногда заниматься и другими науками, но только всегда в отношении к сей, всегда в связи с сею»[21]. Окончив лекцию и уходя из аудитории, Платнер обратился к Карамзину и пригласил его к себе после обеда, обещая пойти с ним ужинать в такое место, где Карамзин увидит все литературные знаменитости Лейпцига. В назначенный час Карамзин пришел к Платнеру. – «Вы, конечно, поживете с нами?» – сказал он. – «Несколько дней», – отвечал Карамзин. – «Только! а я думал, что Вы приехали пользоваться Лейпцигом? Здешние ученые почли бы за удовольствие способствовать Вашим успехам в науках. Вы еще молоды, и знаете немецкий язык. Вместо того, чтобы переезжать из города в город, лучше бы Вам было пробыть подолее в таком месте, как Лейпциг, где многие из Ваших единоземцев искали просвещение и, надеюсь, нетщетно». Платнер давал Карамзину прекрасный совет; совет, который мог принести ему много пользы; но Карамзин более внимал голосу своего сердца, нежели лейпцигскому профессору, и отвечал: «Я почел бы за особенное счастье быть Вашим учеником, господин доктор; но обстоятельства, обстоятельства!». Однако ж эти же самые обстоятельства не помешали ему прожить подольше в Женеве. В восемь часов вечера Карамзин был в гостинице «Голубой ангел», куда ему предложил придти Платнер, и где должны были собраться на ужин важнейшие лейпцигские ученые. Платнер представил им молодого путешественника, и начался афинско-немецкий ужин. Платнер играл за ужином первую роль, то есть управлял разговором. «Он самый светский человек, – замечает Карамзин, – любит и умеет говорить, говорит смело для того, что чувствует свою цену».