Николай Михайлович Карамзин - Страница 10

В каком обществе жил Карамзин в Москве до своего отъезда за границу – не известно положительно, однако можно судить с вероятностью, что кроме дома профессора Шадена, у которого Карамзин был принят как свой, он посещал также Тургеневых¹⁴, с которыми был весьма близок; наконец, сблизившись с Новиковым, проводил иногда время в ученых собраниях, бывавших тогда у этого ученого человека. Из школьных товарищей Карамзина мы знаем только А. Петрова. К этому времени относится рассказ И. И. Дмитриева о встрече с Карамзиным перед отъездом его за границу. «После свидания нашего в Симбирске», – говорит Дмитриев, – «какую перемену я нашел в милом моем приятеле! Это был уже не тот юноша, который читал все без разбора, пленялся славою воина: но благочестивый ученик мудрости с пламенным рвением к усовершению в себе человека. Тот же веселый нрав, та же любезность, но между тем главная мысль, первые желания его стремились к высокой цели. Тогда я почувствовал перед ним всю мою незначительность, и удивлялся, за что он любит меня еще по-прежнему. Мы прожили недолго вместе. После того еще несколько раз встречались в Москве, и наконец разлучились уже на долгое время. Со дня вступления его в дружеское общество до путешествия, он перевел и выдал с немецкого языка два или три тома “Штурмовых размышлений”, под заглавием, помнится мне, “Беседы с Богом”; Галлерову поэму: “О происхождении зла”; “Эмилию Галотти”, трагедию Г. Лессинга; “Юлия Цесаря”, трагедию Шекспира; одну песнь (не напечатанную) из “Мессиады” поэмы Клопштока; с французского “Les veillées du château” госпожи Жанлис, и за отсутствием Петрова продолжал около года “Детское чтение”, в котором напечатал первую сочиненную им повесть, и первые свои опыты в поэзии».

Отъезд Карамзина за границу. – Посещение Канта. – Разговор с Морицом. – Немецкий студент сопутник Карамзина. – Знакомство с Беком, в Лейпциге. – Платнер и его лекции. – Поэт Нейсе и его любезность. – Посещение Гердера. – Прием, сделанный Карамзину Виландом

Прекратив издание «Детского чтения» в конце 1788 года, Карамзин в начале следующего года мог уже исполнить давно задуманный план – взглянуть собственными глазами на все, о чем до сих пор он знал только по книгам. Целью путешествия Карамзина было «собрать некоторые приятные впечатления и обогатить свое воображение новыми картинами», как он сам говорит Виланду. В начале нынешнего столетия ходил слух, будто известный патриот, Новиков, желая содействовать распространению просвещения в отечестве, и видя в молодом Карамзине человека, подающего большие надежды, доставил ему средства совершить путешествие по образованнейшим государствам Европы, с тем, чтобы Карамзин, возвратившись с богатым запасом новых идей, содействовал его видам. Но в новейшее время доказано, что эта молва не имеет никакого основания, и что молодой Карамзин путешествовал на свой собственный счет, уступив часть имения, приходившегося ему по смерти отца, своему старшему брату, Василию Михайловичу. В половине мая 1789 года Карамзин уехал из Москвы в Петербург, а оттуда – заграницу. Во время своего путешествия он вел путевые записки в виде писем к друзьям. Впоследствии они были изданы под заглавием «Письма русского путешественника». В них-то содержится много любопытных замечаний и путевых впечатлений, дающих самое верное понятие о Карамзине.

Отправляясь за границу, Карамзин получил от С. И. Гамалея¹⁵ «инструкцию», которою должен был руководствоваться в выборе предметов изучения. Копии с этой инструкции находятся у многих любителей русской старины в Москве. Не имея под рукою этого интересного для нас документа, мы не знаем, на что именно ментор старался направить внимание Карамзина. Но, чтобы видеть, в какой мере путешествие имело влияние на его развитие, и что его в особенности занимало, мы намерены постоянно следить за своим путешественником, начиная с того времени, как он оставил Петербург, до возвращения его в Кронштадт.

Из писем Карамзина мы видим всю внутренность его души в различных обстоятельствах. Нас могут упрекать, что мы довольствуемся одними только выписками из них; согласны, но дело в том, что они как нельзя лучше содействуют нам к достижению цели: как можно ближе узнать Карамзина.

Из Санкт-Петербурга Карамзин отправился в Кёнигсберг. Приехав туда и осмотрев все его достопримечательности, Карамзин решился побывать у первой германской знаменитости – Канта. Вероятно, в «инструкции» стояло: «побывать у Канта и поговорить с ним о различных предметах». Но как явиться к этому великому философу, не имея ни рекомендательных писем, ни общих знакомых? Карамзин поступил в этом случае как человек светский. Вспомнив русскую пословицу, что «смелость города берет», он прямо отправился к славному германскому мыслителю, и Карамзину открылись двери в кабинет Канта. Первые слова Карамзина были: «Я русский дворянин, путешествую для того, чтобы познакомиться с некоторыми славными учеными мужами и для того прихожу к Канту». Философ попросил его сесть, говоря: «Я писал такое, что не может нравиться многим; редкие любят метафизические тонкости». С полчаса говорили они о разных предметах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель. Карамзин дивился историческим и географическим сведениям Канта, которые одни могли бы загромоздить магазин человеческой памяти; но у него это, как немцы говорят, дело постороннее. Наконец, Карамзин навел разговор на нравственную природу человека. Кант разоблачил перед Карамзиным мир, совершенно для него новый. Этот разговор до того подействовал на Карамзина, что он держался его, как критериума, всю свою жизнь. Вот что он мог удержать в памяти из рассуждений Канта и внес в свои записки: «Деятельность есть наше определение. Человек не может быть никогда совершенно доволен обладаемым, и стремится всегда к приобретениям. Смерть застает нас на пути к чему-нибудь, что мы еще иметь хотим. Дай человеку все, чего он желает; но он в ту же минуту почувствует, что это все не есть все. Не видя цели или конца стремления нашего в здешней жизни, полагаем мы будущую, где узлу надобно развязаться. Сия мысль тем приятнее для человека, что здесь нет никакой соразмерности между радостями и горестями, между наслаждением и страданием. Я радуюсь, что мне уже шестьдесят лет, и что скоро придет конец жизни моей; надеюсь вступить в другую. Помышляя о тех наслаждениях, которые имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствие; но представляя себе те случаи, где действовал я сообразно с нравственным законом, начертанным у меня в сердце, радуюсь.

Говорю о моральном законе: назовем его совестью, чувством добра и зла, но он есть. Я солгал; никто не знает лжи моей, но мне стыдно. Вероятность не есть уверение, когда мы говорим о будущей жизни; но, сообразя все, рассудок велит нам верить ей. Да и что бы вышло, когда бы мы, так сказать, “глазами увидели ее”? Если бы она очень полюбилась нам, мы не могли бы уже заниматься нынешнею жизнью, и были бы в беспрестанном томлении, а в противном случае не имели бы утешения сказать себе в горестях здешней жизни: “Там будет лучше”! Но, говоря о нашем определении, о жизни будущей и прочем, предполагаем уже бытие Всевышнего творческого разума, все для чего-нибудь, и все благо творящего. Что? Как?.. Но здесь первый мудрец признается в своем невежестве. Здесь разум погашает светильник, и мы остаемся во тьме; одна фантазия может носиться в сем мраке, и творить несобытное (несбыточное.)» От нравственной философии разговор перешел к самым философам, в особенности к современным: говорили о Лафатере, Боннете¹⁶, Мендельсоне¹⁷ и других, и пришли к врагам Канта. «Вы их узнаете, – сказал он Карамзину, – и увидите, что они все добрые люди».

Разговор продолжался целых три часа. Карамзин замечает, что «Кант говорит скоро, тихо и невразумительно; и потому надлежало мне слушать его с напряжением всех нервов слуха». А вслед за этим: «Домик у него маленький, и внутри приборов немного. Все просто, кроме его метафизики»/