Никита Никуда (СИ) - Страница 55

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пахло порохом и железом. Но более всего - дымом, ибо горел хозблок, да машина майора нехотя тлела. Блестела под солнцем роса, алела кровь, но эта Божия бижутерия не вызывала восторга в душе.

Константин лежал лицом вниз - словно петух с расклеванной головой. Шофер, прихрамывая и придерживая перебитую руку, нарезал круги вокруг джипа.

- Больно, сволочь... - сквозь слезы произнес он, когда я спросил у него, сможет ли его машина двигаться.

- Вы же нас убивать пришли, - напомнил я.

- Кто ж знал, что вы отстреливаться начнете.

Я посоветовал ему как можно быстрее исчезнуть отсюда, ибо у моих подельников могли быть к нему претензии, а если оставались патроны, то им ничего не стоило его пристрелить. Он послушался и бросился бежать прочь по дороге, вероятно, назад, в город, в котором его босс кратко и немудро царил. Маринка выстрелом в синеву придала ему прыти. Бесхозные пистолеты так и липли к ее рукам.

Бледные победители собрали оружие. Наш арсенал значительно вырос за счет трофейного вооружения, однако обе стороны почти все пули выпалили, оставшимися я набил рожок автомата, да в собственном пистолете обнаружил последний патрон. Еще у пожарного был нерасстрелянный магазин и динамитная шашка, и он предложил тут же сделать этой шашкой шажок. Мол, ему эта вражеская машина нервы трет.

Движения майора после столь кровавого утра утратили эластичность, стали порывисты и невнятны, как и его речь. Куда подевался только его мажор, задор. Однако уже минут через десять Кесарев джип - почти что бронемашина, непроницаемая для пыли и пуль - был безнадежно искорежен взрывом. Оторванный номер валялся в траве.

- Трупы куда девать будем? - спросил я.

- Пусть лежат. Спросят - скажем, что так и было, - легкомысленно ответила Маринка.

- Что уже мертвыми напали на нас?

Я кстати спросил пожарного, как расценить ту часть монолога покойного Кесаря, что касалась его манихейской деятельности. О которой этот майор и сам не далее как вчера добровольно мне намекал.

- Не твое это дело, братец ... переврали враги... Тел своих не храним, хороним... ты, ассистент... трупы пока прикопай...

Теперь, когда опасность от Кесаря миновала, он стал небрежен и даже надменен со мной. Однако я полагал, что с ними обоими в одной обойме недолго тесниться мне. Наш маленький хрупкий коллектив, сплоченный только корыстью, в решительное мгновенье мог распасться - на меня и этих двоих. У меня преимущество в мужестве, у них - в числе. И я считал, что сумею за себя постоять, войди они со мною в конфликт.

- Пойдемте отсюда скорей, - торопила Маринка.

- Я не могу бросить огонь... тушить нечем... подождем, пока догорит...

Пока я прятал в земле трупы и собирал трофеи, пожарный с Маринкой уединились в бараке и были там до тех пор, пока не догорел бывший хозблок. Кстати, теперь, когда строение возле КПП обратилось в угли, сходство с территорией курятника Кесаря стало еще разительней.

Наступила вторая половина дня. Пора уже было куда-то двигаться.

- По железке... - предложил пожарный, - дрезину сообразим...

- Вряд ли стоит искать в той стороне, где уже есть железные дороги, - сказал я. - Клады дольше всего лежат там, где не ступала нога.

Он с серьезным видом выслушал это соображение, кивнул, однако я заметил, что сам он сосредоточен на чем-то другом. Он шевелил ноздрями, как будто весь ушел в обоняние.

- Чуешь... Марин...

Марина, по всей видимости, тоже что-то учуяла, причем раньше, чем он, ибо носом уже не водила, а глядела в ту сторону, откуда повеивал ветерок. Я даже подумал, что это был запах золота.

- Сосновые сучья... Иглы... Березовый ствол... - пробормотал пожарный.

- С примесью свежего курослепа и зверобоя, - сказала Маринка. - Прямо на дерне костер развели.

- Что там? - полюбопытствовал я.

- Древесный ? 14, - сказала Марина, как будто произнесла: Шанель ? 5. - С примесью 26-го. Конфетные бумажки. Фольга. Костер кто-то жжет.

Я в очередной раз поразился способности этих двоих улавливать и различать запахи.

- Умница, - сказал Семисотов. - Дай я тебя... поцелую...

- И все?

- Все будет потом...

- Да это от пожарища гарью несет, - сказал я. - От сожженного автомобиля и выгоревшей вокруг травы.

Сам я этот запах, ставший фоновым, почти не ощущал.

- Нет, - кратко возразил майор. - Пойду я... проверю...

- Ребятня, наверное, - сказала Маринка.

- Тем более... Запрещены в это время в лесу... Сам распоряжение готовил.... Я сейчас...

Он ушел - не туда, откуда мы приехали, а в прямо противоположную сторону.

Я еще раз обошел место побоища, по старой ментовской привычке ища следы, но не затем, чтобы приобщить их к делу, а чтобы их ликвидировать. Поднял гильзы, откуда вели стрельбу - я сам и мои подельники. Собрал весь пластик - бутылки, упаковки, стаканчики - где могли б сохраниться отпечатки. Я так увлекся привычным занятием, что совершенно забыл про Маринку. Она, подойдя незаметно, тронула меня за рукав.

- Что-то он долго... Товарищ подполковник, не пора ли нам с вами проведать его. А то я трушу одна.

- Насколько долго? - спросил я, ибо чувство времени мне отказало.

- Минут сорок уже.

Она шла впереди, руководствуясь обонянием, я за ней. Ветер, подававший в нашу сторону волны воздуха, дунул резче, и я тоже на мгновение ощутил запах дыма. А потом донеслись и голоса - все больше альты, дисканты, но не ангельские отнюдь, ибо альты грубо поругивались. Звонкий детский мат перебил голос более взрослого существа:

- Нельзя так ругаться, дети.

Голос был не особо строг - возможно, и сам не был вполне убежден, что нельзя. И принадлежал, скорее всего, женщине. Вероятнее всего, молодой.

Под ногами у нас стали путаться псы, но почему-то не лаяли, виляли, дружелюбно себя вели, а к Маринке ластились. Она шикнула, и они прекратили приветственный скулеж. За деревьями были кусты, а за кустами - поляна, на поляне - костер, вокруг которого прыгали дети - человек около тридцати - резвясь вдали от постылых родителей. А может, изучали ботанику - на лоне природы, но фоне ее красот.

Действие разворачивалось словно бы в двух параллельных пространствах - планах, пьесах, мирах - как если бы актеры одного театра в разных углах разные драмы разыгрывали. Одного автора, но различной жанровой принадлежности, а может и пьесу одну, но с неявной связью меж эпизодами, как идиллия в Южной Баварии и набросок Балканских войн.

В центре первого эпизода, располагаясь правее, ковыряла сучком костер молодая училка - в синей маечке и грязных шортах. В качестве пастушки она опекала группу ребят вешнего возраста - лет от 7-и до 15-и, преподавая, вероятно, ботанику, а на голове ее был венок из каких-то трав, в который были вплетены одуванчики. Девочка лет семи, тож с одуванчиками, сидела на ближайшем дереве и смотрела вниз.

- Смотрите, это Agaricus campester, дети, - сказала Ботаника, держа за ножку и вертя перед носом какой-то гриб. - Говоря по-русски, простой шампиньон. Это шляпка, это ножка, ободок, это влагалище. Нечего, Соловьева, хихикать, это совсем не то. Машенька, ты к обеду спустишься?

Она бросила гриб в котелок, из которого брызнуло. Девочка на дереве молча покачала головой.

- Бледная поганка, - повела носом Маринка. - Amanita phalloides. Ах, чем нынче кормят детей.

Возле училки лежала еще кучка подобных грибов, чистосердечно принятых ею за шампиньоны. Хотя и отсюда было видно, что это поганки, бледные до голубизны. Удивительно, где она могла собрать такой урожай. Эти поганки в мае у нас не растут.

Костер почти не дымил, но поплевывал искрами. Несколько подростков, стоя над ним, в свою очередь плевали в огонь. Над костром висела кастрюлька с варевом, да жарился перепел на вертеле.

Сначала мне показалось, что это действие не пересекалось со вторым, центром которого был Семисотов, только изредка училка покрикивала: дети, нельзя в человека палками тыкать, дети, развяжите, пусть он убежит - ибо майор был привязан к дереву, висок его был рассечен, хаки изорвано, а во рту торчал кляп. Словно контраста или стереоскопичности ради, добросовестный постановщик идиллическую картинку решил уравновесить более суровым действом, сочетать ученье с мученьем одной наглядной метафорой.