Никита Никуда (СИ) - Страница 54

- Это месть местного Монтесумы, Вован. Не любит он настолько прожорливых.

Так повторялось несколько раз, пока он не уяснил для себя, что такое питание не прибавляло ему сил, а наоборот, отнимало их. Последний раз он засиделся особенно долго, так что вороны приняли его за пень и прыгали рядом. Птицы... Цып-цып... Ему без труда удалось ухватить одну, севшую совсем близко. Он подтянул штаны и дальше пошел, на ходу ощипывая эту раззяву.

- То Монтесума тебе мстил, а теперь и Монтигомо будет. Ну, гляди, что начнется сейчас.

- Ты это кончай, Вась...

- И напрасно ты меня Васькой зовешь. Был Васёк, да весь вышел. Но ты, Вавося, не беспокойся. Теперь я тебе собеседовать буду.

- Где ж это он вышел?

- Где ты присаживался столько раз, там и вышел. Я теперь вместо него. Монтигомо.

Воркующий ворон еще что-то продолжал говорить, но речь его все больше походила на неразборчивое ворчанье. Наконец, до матроса дошло, что это желудок урчит, он даже остановился и плюнул с досады, когда догадался, что чуть не вступил в диалог с собственной перистальтикой.

Следуя по тропе далее, он мало обращал внимания на примелькавшиеся примечательности, но только до тех пор, пока они не стали бросаться в глаза, обретя иной смысл и даже зловещесть. Ибо чем дальше уводила тропа, тем она становилась шире, а трава и деревья - толще и выше. Тайга-яга вырастала стремительно на его глазах. Стебли становились, словно стволы, а стволы - словно слоны. Корни высовывались из-под земли, будто чьи-то туловища, завязанные морским узлом. Шагу нельзя ступить в этих дебрях. И вдобавок стали летать крупные мухи размером чуть ли не с воробья, и делались всё огромней.

Но главное - багаж, что был при себе - граната, маузер, мыло. То, что сделались вдруг тяжелы - можно было бы объяснить усталостью и недоеданием. Но размеры их чудовищно увеличились! А одежда стала вдруг столь велика, что мешала ходьбе. Пришлось, наконец, признать, что не окружающее стало велико, а он уменьшился, и продолжал терять габариты, вес, шаг.

Божья матерь матросская! Что со мной? Монтигомо накаркал? Монтесума наколдовал? Не у кого спросить, нет того, кто б объяснил ситуацию. Вася умолк окончательно. Не вынеся поносу, покинул Вася его. А Вова? Вова стал меньше ровно настолько, насколько Вася умолк.

Он пытался еще храбриться, бравировать. Крутится-вертится - пробовал он петь, чтобы не заскулить от ужаса происходящего. Пытался плясать русский матросский танец яблочко.

Муха с размахом крыльев орла зависла над головой. И крылья непрерывно трепещут. Он махнул на муху рукой, не испугав ее этим. Что ни говори, а у маленького свои преимущества. Муху покушал - и сыт. Муха на вкус показалась отвратительно горькой.

Он все прибавлял ходу, чтобы успеть достигнуть конца тропы, пока не превратился в совершеннейшего невидимку. Он давно уже выпростался из одежды, которая только мешала ходьбе. Долго размышлял о том, маузер бросить или гранату? Мыло, как сказал Васёк, могло еще пригодиться. Маузер же все равно не стрелял. Из гранаты при его бессилье даже чеку не выдернуть. Он оставил на тропе и то, и другое. Зуб золотой, не умещаясь во рту, выпал сам. Мыло он взвалил себе на спину.

Однажды за ним погнались мыши с намерением загрызть, но от мышей он отбился сосновой веточкой. Эти зверьки становились опасны. Да и не только зверьки, но и существа значительно более мелкие. Что такое насекомое, как не летающее или ползающее растение? И вот теперь эти растения могли смертельно ужалить или даже убить. Муравей размером с собаку мог перекусить ему ногу. Ящерица напоминала мегалозавра. Ворона, праздно прыгавшая по тропе, едва не унесла его в клюве. Как бы не склевали, пернатые. И что делать, если на него наткнется волк или лиса?

Жуки производили пронзительный визг. Птицы подняли ор, словно все спятили. Хотя свиристели они не громче обычного. Видно, у него одновременно с потерей пропорций истончился слух. Тайная жизнь растений открывалась ему, запретная для нас, тугоухих и слепоглазых. В мире если и бывает относительная тишина, то только для человеческого уха. Там, внизу, невидимые для нас, ползают какие-то насекомые, под ногами неслышно хрустят их хрупкие хребты. Растет трава, где копошатся существа, и поедают трупики друг друга (черт, что-то я Кюхлей заговорил). А сейчас - сколько в траве треску.

Насекомое население и не думало от него шарахаться, уступать царю природы дорогу, занятое своей возней. Ползали, перепрыгивали, поедали друг друга. Размножались, крича. Таились в дерне дюймовочки от крыс и кротов. Микромир жил своей жизнью, мало отличной от той, коей живет макро. Сколько в данную минуту в мире большом всего совершается, сколько девственников переживают первый оргазм, сколько удавленников дергаются в петлях, сколько откровений людьми получено различным путем.

Лежащий на тропе сучок приходилось брать штурмом. Если преграждало дорогу бревно, надо было искать лазейку под ним. Пробираясь сквозь рощу, там, где самая густотень, он набрел на ужа и едва не умер от ужаса. Разогнавшись под уклон, только чудом не был насквозь пронзен ржавой еловой иглой.

Однажды до него донеслась чья-то речь, синтаксисом напоминавшая человечью, но сильно замедленную и тонально заниженную, как на барахлящем магнитофоне. Что-то золотое... Какой-то Язон... Он пытался окликнуть, вниманье на себя обратить - помогите, полундра, ау! Подберите меня, люди добрые! Но вероятно, его писк не был услышан, а сверху вдруг что-то хлынуло, как если б разверзлась хлябь, его хлестнуло струей, он едва успел спрятаться от ненастья под ближайший пенек.

Лужа медленно иссякала, перетекая влево. Пришлось замешкаться на левом берегу, пережидая, пока станет не так глубоко. Он перебрался через нее по иглам и веточкам.

Стали все чаще попадаться камни, сначала относительно небольшие, чуть более, чем песчинка, их можно было перешагнуть. Но чем дальше, тем становились крупней валуны - или он сам всё ещё продолжал уменьшаться, уже не замечая того? Нависали утесами справа, скалами вставали слева, преграждали тропу. Приходилось их огибать, затрачивая на маневры массу усилий. И лишь когда он окончательно выбился из сил, тогда и тропа окончательно кончилась, упершись, словно в стену, в скалу.

Здесь на него накинулись комары и сильно испугали беднягу. Он подумал о том, как ему быть дальше? Возвратиться назад, как многие, наверное, уже вернулись? И золото, может быть, кто-то из них нашел? Была смутная надежда на то, что двигаясь в противоположном направлении, он вернет привычные свои габариты.

На миг представилось, что это скала - море, застывший зеленый вал, как волна стекла, на ощупь холодная и немного скользкая. А может, как раз за ней и хранится клад?

Имея свой прежний рост, он мог бы попытаться совершить восхождение. Или обойти ее слева либо же справа. Однако, внимательно рассмотрев обращенную к нему поверхность утеса, он обнаружил тонкую, словно игольное ушко, щель в этой стене. Может, удастся в нее прошмыгнуть, используя приобретенное преимущество. Да и мыло, как предрекал Васёк, пришлось бы весьма кстати.

Использую воду из ближайшей лужи, он намылился и втиснулся в щель. Оглянулся и удивился тому, что над миром померкло. Словно затмение солнца произошло. Стала даже видна Полярная суперзвезда - альфа Малой Медведицы. Он не стал дожидаться, пока снова станет светло (да и станет когда-либо?). В кромешной тьме он полез далее, и вдруг - в глаза хлынул свет, да столь внезапно и ярко, что он не заметил край и свалился с утеса, повис, ухватившись за какой-то стебель. Но руки с засохшим на них мылом, увлажненные соком травы, соскользнули с него.

Вниз он летел он утомительно долго. Измученный выпавшими во время пути передрягами, он даже не стал кричать. Пусть будет, что будет. Разобьюсь в лепешку о грунт, упаду в океан. Подхватит на лету альбатрос или воробей.

Но приземление оказалось мягким. Только свет снова исчез - на этот раз безо всяких Медведиц. Боясь шевельнуться, он затаился, словно мышь в мешке.