Никита Никуда (СИ) - Страница 30

Константин молча склонил голову. Взглянул на меня с тоской и печалью, как на лучшего друга, которого только что умертвил.

Меня его вассалы - один молча, другой мыча и тыча под ребра - отвели в конец коридора и заперли в какой-то комнате.

Прямое назначение этого помещения мне было неведомо, но моему положению соответствовало. Темно. Тюремно. Узкое окно под потолком, стальная дверь. Я, пожалуй, мог бы вскрыть ее изнутри с помощью подходящего инструмента, но только где его взять. Голые стены, отсутствие мебели, ни табуретки, чтобы присесть или выбить ею окно, зарешеченное, стальными прутьями.

Небо, разлинованное в клетку. Звезды на нем. Бог, конечно, придумал прекрасный мир, да взял черта подрядчиком. Комар-зануда над самым ухом зудел.

Батарея отопления здесь была и, встав на нее, можно было выглянуть сквозь решетку.

Бесконечный многодощатый забор, зажглись фонари по периметру. Будка вахтера. Амбар, где вероятно, хранили корма. Царство этого Кесаря. Все это я видел при въезде. Людей, с тех пор, как две машины - 'фольксваген' и 'чероки' - выехали из ворот, не было видно. Если охрана и существовала, то предпочитала не попадаться мне на глаза.

Я обратил свои взоры внутрь. Вероятно, здесь складировали что-нибудь не очень габаритное. Свет фонарей почти не проникал внутрь, но, где приглядевшись, где ощупью, я определил, что стены обшарпаны, штукатурка валится, пол деревянный, со множеством щелей. Какая-то сырость в углу. И даже тишины - мне в утешенье - не было. Слышно, как под поломс скребется мышь.

Мышь - существо ночное, нечистое. Я не боюсь мышей, но иными брезгую. Однако надо было как-то примоститься поспать. Других планов у меня не было. В карманах - пусто и чисто. Решетка, дверь. Бежать все равно невозможно.

Комар в своем круженьи твердил однообразный камерный мотив.

Сколько одинаковых предложений за последние сутки. Глаза разбегаются в разных направлениях - какое принять. Кесаря? Излить ему все, что знал, разбавив небывальщиной? Самый легкий и самый подлый вариант. Упасть в собственных глазах я и без его помощи мог. Но я бы собой покончил от сознанья, что я подлец. Тогда я поклялся, что если кто-то меня отсюда вытащит, то своим согласием именно его отблагодарю.

Я полагаю, каждого в этой жизни - и многих неудержимо - по закону тяготения тянет на дно. Иногда я думаю, как сладко было бы кануть, пасть. Отбросить общепринятые устои, условности, собственные иллюзии, мечты, совесть, честь - спиться, украсть, пойти на поводу обстоятельств, стать альфонсом, предателем, клеветником - так вот, я думаю, что состояние бессовестности, падения - одно из наиприятнейших на земле. Состояние легкости, беззаботности, полета. Или нет?

Насколько дешево было время, когда я в засаде сидел, и насколько драгоценны минуты сейчас. Беспокойство мышью трепетало в душе. А еще тоска и надежда, что возникает ниоткуда, как вода во рву или слюна во рту.

Только что кружил комар, и вдруг - затих. Наверное, сел на меня. От этого повсеместного насекомого даже в камере покоя нет.

Я попытался определить, который час. Время ночью иначе течет. От Семисотова я почти засветло вышел. Тут же меня повязали, повезли. Дорога и разговор с главарем... Значит, часов двенадцать? В шестом часу в это время года начинает светать. Но это не значит, что с рассветом мое положение улучшится. Но все ж веселее при свете дня.

Я выбрал на ощупь наименее облезлый угол. Сел, подобрав колени, попытался уснуть.

Возможно, мне это удалось, потому что, когда я открыл глаза, света в камере стало больше. Бодрствуя, я бы гораздо дольше рассвета ждал.

Свет был неровный, рыхлый, колыхался, плясал. Из-за окна доносился шум, приглушенный двойными стеклами. Мне даже показалось, что в камере запахло дымом, проникшем в невесть какую щель. Где-то кричал петух, кукарекал курам.

Пока я разминал затекшие конечности, не рискуя ими, ватными, на батарею лезть, пытался по шуму определить, где горим. Если контора, то дело окончательно плохо. Я даже представил себе свою мучительную кончину. Должен признаться, что чрезвычайно боюсь умереть от неуважительных причин.

Полыхал амбар. Он был не так далеко от конторы, и при подходящем ветре она вполне могла воспламениться от него. И участь моя по-прежнему была под сомнением - до тех пор, пока ворота не распахнулись от удара извне, и в них влетел пожарный автомобиль, а за ним и другой. Третий остался снаружи, дожидаясь, пока какой-нибудь из них иссякнет. Быстро они подскочили. Еще не успел рухнуть амбарная крыша.

Деловито, слаженно работали пожарные. Метались еще несколько местных, их живо приобщили к делу. Так что контора осталась на это время без присмотра.

И тут я услышал за стальными дверьми:

- Евгений Романович! - И стук в дверь. Деликатный впрочем.

Семисотов, догадался я. Опять Семисотов, снова Семисотов, повсеместный, как лопух.

- Семисотов! - заорал я. - Я здесь! - Я обрадовался, я простил бы ему еще один удар по своей макушке. - Вытащи меня отсюда! - У меня мгновенно созрел план. - Зацепите решетку окна стальным тросом и дерните машиной!

- Нельзя, - сказал Семисотов через дверь. Голос его звучал деловито. - Охрана увидит. - Укройтесь чем-нибудь - столом, мебелью. Или падайте на пол подальше от двери. - Я упал. - Готовы?

Рвануло. Беззвучно посыпалась штукатурка. Дверь колыхнулась, но уже под чьей-то рукой.

Я поднялся. Вошел Семисотов. Губы его шевелились, но я не умел читать по губам. Двинулся вслед за ним к выходу. Но вспомнил: документы, пистолет, имущество - куда я без них? К тому же надо ликвидировать следы своего пребывания.

Семисотов обработал и эту дверь. Грамотно. Наверное, сапер. От второго взрыва у меня прорезался слух в правом ухе, хотя в левом еще соблюдали тишину.

Я забрал своё: пиджак, документы, часы. Пистолет, побывавший в стольких руках за последние сутки. Нож.

Пламя продолжало плясать, но не так неистово. Тремя экипажами удалось умерить гнев огня. Забор уже у него отняли. Пожарные тушили последние языки, завершая зрелище. Где пенясь, где пеплясь, опадало пожарище. Семисотов походил, покричал на своих, призывая проявить доблесть или что там у них есть.

Тревожил ноздри запах дыма. Сыпал пепел на плечи и плешь. Дым от сожженного амбара Кесаря не был характерен для обычных пожарищ, имея какой-то свой аромат, словно он в этом амбаре амбру хранил. Крысы роились по соседству с сусеками, дожидаясь, чем дело кончится. Тут же болтался какой-то пес. Мы тоже постояли, полюбовались огнем. Пламя металось, пугаясь ветра.

- Ах, как прекрасен этот огонь! - сказал пожарный. - Страстность, напористость, безудерж. - У него самого в голосе прорывалась страсть. - Алый ад - только поддавай топливо. И горит, и греет душу. Посмотрите, как он не нарадуется. Может быть, он уверен, что творит добро и рад этому. Мол, смотрите, как я красив, как неподдельно от всего сердца щедр: светом, теплом. Прекрасное и полезное противоречат друг другу: если этот огонь заключить в печь - польза будет, но красота умрет. Прекрасное, увы, напрасно.

Нашел шоу. Меня подмывало скорей убраться отсюда.

Угнетенный огонь затихал. Что-то рухнуло. Беглый бенгальский огонь взметнулся верх и опал. Я заметил, что крысы отпрянули, а испускавший крики петух наконец-то замолк.

- Жаль, что не могу в полной мере любоваться огнем, - сказал Семисотов.

- Потому что жалко сожженного? - посочувствовал я.

- Да нет, я дальтоник.

Мы прошли мимо вахтерской будки, что пожалел пожар. У обочины стояли 'Жигули' небесной масти - носом в сторону города, дожидаясь нас Хотя машина была не моя, я машинально сунул руку в карман за ключами, но тут же ее с омерзением выдернул: мне показалось, что крыса, попав каким-то образом мне в карман, впилась мне в пальцы. Но это была всего лишь куриная лапка - шутка, вероятно, Кесаря или кого-то из его людей.

- Это они вас запугать хотят, - сказал майор.