Никита Никуда (СИ) - Страница 25

- Ах, уймитесь вы со своей драгоценной эрекцией, - сказала Изольда, пытаясь отнять у него перо, которым он втайне от доктора щекотал босую подошву сновидца.

Игривость еще не сошла с лица моряка, как он, слетев с табурета, очутился вдруг на полу, получив оплеуху от доктора, от которого не ожидал.

Прозрачные тела, пронзаемые друг другом... Свет, тень... Клочок тьмы, вырванный из нирваны, он рванулся туда, но, встретив на своем пути удивление - удивились ему в мире ином - отвернул.

Раздался выстрел, штукатурка посыпалась с потолка, матрос метнулся под стол, решив, что доктор решил продолжить разборки с ним более эффективным способом, с грохотом и пальбой, хотя не мог взять себе в толк, за что его вдруг опять невзлюбили.

- Что? - встрепенулась Изольда. - Мы его потеряли?

- Прихвачен. Изольда, тимпан!

Что-то рвануло, ринулись в разные стороны клочки материи, включая ту, из которой он состоял. Ничего не стало вокруг, кроме белого фона, этим фоном был он.

Надо припомнить... Воссоздать... Ощущение: если вспомню - вернусь, а нет - совсем потеряю себя, и последним напряжением - воли? мысли? - всем этим белым, что только и оставалось в нем, он оживил воображение, дал мысли ход, словно космос в движенье привел.

Целая вечность минула, покуда на белом-белом не стали проступать - словно голос внеземного разума на космическом фоне, словно неопознанные импульсы из бессознательного - цветные пятна, образуя фигуры каких-то существ, названья которым пока не было, вернее, было, но пока не всплыло. Ощущение космоса было как-то связано с этими формами, которые все более выделялись, выступали из глади, как барельеф, образуя свору из семи... свору из семи... звуки бубна, проблеск пра-памяти, вот он шаманит, с собачьей мордой на голове... да - псов, и едва название это припомнилось, как семеро слились в одного, который, добродушно махнув хвостом, сунул его себе в пасть.

- Если еще раз сунетесь близко, я вас, клянусь Господом, пристрелю, - сказал доктор. Матрос выбрался из-под стола и сел в стороне. - Думаю, теперь обойдется. Изольда, не теряйте темп.

В ритмы бубна вплелись переливы свирели. Он пустился туда, откуда доносился напев.

Посреди чиста поля стоял железнодорожный состав. Мужичок в телогрейке сидел на насыпи и наигрывал, но не рассеянно-самозабвенно, как, бывает, насвистывают себе под нос, например, 'Утро в Финляндии', а так, словно это наигрыванье было ему в обязанность вменено и осточертело, как если бы сзади стоял с винтовкой конвой и всякое саботирование считалось попыткой к бегству и пресекалось прицельной стрельбой. Но вместо конвоя был прежний плясатель, это он, приплясывая, в бубен бил. Человек в телогрейке имел красную шапку на голове, а на вид ему было лет пятьдесят.

На голос дудки со всех концов света стекались люди и рассаживались по вагонам, радовались чему-то, словно небо седьмое себе обрели. Вдоль состава во множестве бегали собаки, видно, с ними не пускали в вагон, и отъезжающие вынуждены были их бросать посреди степи.

'Этот поезд с рельсов сойдет', - вдруг понял Антон, но так же ему стало ясно, что все его попытки сообщить о своей догадке людям, или убедить их по крайне мере не радоваться, будут напрасны, его примут за городского сумасшедшего, люди лишат его своего общества и социальных гарантий, вытолкнут из своей толпы и заставят скитаться, и слепой будет бродить за ним сзади, держась за его фалду.

- И ты, внучек, туда же? - сказал Никита, ибо мужик в телогрейке и красной шапке был его прадед Никита Никуда, хотя и выглядел для такой степени родства слишком молодо. Он свистнул в последний раз, словно давая сигнал к отправлению, и сунул дудку в карман. Плясатель вскочил на подножку поезда.

- Куда все, туда и я, - сказал Антон. - А вообще-то, дед, я тебя ищу.

- Нашел. И что?

Странное дело. Он вдруг забыл, зачем искал.

- Есть контакт, - сказал доктор.

- Они все погибнут? Ты можешь предотвратить?

- Предотвратить? Этот фокус не под силу Всевышнему. Да и не гожусь я для фокусов. Я шаман, а не шоумен. Да и шаман - только на этот случай.

- Но это же ты их зазвал?

- Не я, так другое стремление или страсть. Эти, живомертвые, в отличие от нас, мертвоживых, мертвы, будучи живы. В то время как мы с тобой, внучек, живы, хоть и мертвы. Думаю, ты не понял. Но не казнись. Сей некрокосм не всякому уразуметь под силу.

- А собаки? С ними что будет? И откуда их столько здесь?

- Провожают в последний путь. Они единственные посредники между миром мертвых и миром живых. А что с ними будет, то я не знаю. Ими правит Верховный Псарь, ему и ведомо. Так что тебе?

- Карту.

Вагоны за дедовой спиной тронулись, что означало: мы остались в чистом поле одни.

- Твой пиджачок против моей портянки.- Он вынул из телогрейки и бросил Антону пару листов. - Еще?

- Себе, - машинально сказал Антон, но тут же обиженно кинул обе десятки, пик и червей, под ноги. - Я не картишки имею в виду.

- Девятнадцать, - сказал дед, открыв свои. - Твоя.

Он бросил Антону портянку, от которой попахивало, была она грязная, но, тем не менее, можно было различить некие письмена. А вернее - карту местности: широкая, словно река, тропа, один конец которой обрывался, не имея начала, а другой разветвлялся на семь троп. И ничего, кроме обозначений рельефа, больше на карте странствий не было. Ни крестика, под которым мог быть зарыть клад, ни сопроводительной надписи.

- И это все?

- Первая карта у этих, - сказал Никита, вставая. Кто - эти, Антон тут же сообразил. - Да подкову, ту, что на двери - я еще прибивал - с собой захвати, коли цела до сих пор. Карта картой, а с подковой вернее будет. Что, много людей в городишке нашем об этой кассе пекутся?

- О казне мне твой внук рассказал, который мне двоюродным дядей доводится.

- Подполковник? Он не совсем тот, за кого себя выдает. Ибо сам себе не вполне ведом.

- Что, опасен?

Дед поежился под телогрейкой, что означало пожатие плеч.

- Все мы друг другу опасны, а пуще - себе.

Он взобрался на насыпь.

- Погоди, - Антон заторопился, пытаясь вспомнить то самое важное, ради чего он здесь. Эта неподвижная мысль никак не хотела выбираться наружу. Вспомнил. - Зачем же ты, дед, этих... тех людей положил?

- Дык...

- И почему за это потомки твои расплачиваются?

- Семь бед, один ответ.

- Так все же золото где?

- Ужо укажу. Ты уж будь добр, доведи их до места.

- Так этот трюк с трупами...

Но Никита не услышал его - прыгнул во встречный поток времени и исчез.

Антон постоял еще в раздумье, глядя на карту, которую не имело смысла тащить с собой: рисунок на ней был столь прост, что с первого взгляда поддавался запоминанию.

Поле было по-прежнему чисто. Собаки, разбившись на своры, с беззаботным лаем скрылись вдали. Да туда и обратно проехал всадник бел, опустив повинную голову.

Бубны смолкли. Еще звенели у левого уха бубенцы и бубенчики. Он в последний раз вдохнул воздух иного мира и открыл глаза. Время вернулось в русло.

- Антуан! Антре!

- Вы слышали бубен? - первым делом спросила Изольда.

- И дудку слышал.

- На дудке у нас никто не играл.

- Видел танцора.

- Это у вас печень пошаливает. Карты были? - спросил доктор, медик и медиум в одном лице.

- Был какой-то клочок. Тропа. Разветвляющаяся.

- А казна? - быстро спросил матрос. - Место отмечено?

- Ничего там не отмечено

- И это все? Стоило возлагать надежды и расходовать дурь? Да ты даже описался, выделяя виденья.

- Это я мимо очка сходил.

- Что еще видел?

- Поезд. Собак. Никиту - в телогрейке, словно з/к.

- Значит, не вышел срок, - сказал доктор.