Непознанный мир (цикл повестей) (СИ) - Страница 22

К несчастью, Уинстон и Джеймс по милости рока скакали как раз в том районе, где прошлой ночью остановился Смерк. И теперь они неистово гнали своих лошадей, не имея никакой возможности предупредить своего лорда о том, что он, сам того не ведая, сейчас испепелит двух своих слуг и любимых лошадей.

Гром и Молния неслись вперёд подобно стреле. Почуяв запах дыма, они мчались изо всех сил, и их уже не надо было понукать.

У Уинстона бешено колотилось сердце, а страх обуял его и Джеймса с головы до пят. Повсюду падали пылающие копья. Они врезались в землю, в стволы деревьев, тут же поджигая всё вокруг. Их становилось всё больше и больше, и этот огненный дождь не прекращался ни на мгновенье.

Гром ускакал далеко вперёд, оторвавшись от Молнии настолько, что она почти пропала из виду, но Уинстон этого не заметил. Он не оборачивался и гнал жеребца из последних сил, едва уворачиваясь от горящего частокола вонзившихся в землю копий. И лишь когда они почти перестали падать, старик натянул поводья взмыленного Грома, и крикнул:

- Стой, Джеймс! Кажется, опасность миновала.

Обернувшись назад, Джеймса он не увидел. Гром фыркал и храпел, чуя дым, наполнивший воздух, и, нервно переступая копытами, порывался бежать прочь.

- ДЖЕЙМС!!! – закричал во всё горло встревоженный ни на шутку Уинстон.

Он проскакал немного назад – дальше Гром упёрся и заржал, встав на дыбы – вероятно, лес уже вовсю горел.

Внезапно сердце в груди Уинстона заколотилось: Джеймс, наверно, оказался в плену огненного кольца и не может выбраться!

Нужно было спешить на помощь. Но как, если Гром упирается?

Уинстон спрыгнул с коня и побежал. Он знал, что идёт на верную гибель в огне, но долг старшего и совесть гнали его вперёд. Нужно было помочь конюху спастись, если он ещё жив. В конце концов он, Уинстон, втянул его в столь опасное путешествие, а значит, кроме него, Джеймса спасти больше некому.

«Это я, старый дурень, во всём виноват, – ругал себя на ходу Уинстон. – Я потерял его словно мелочь какую-то… Нет мне прощения, дураку, нет!..»

Он бежал, задыхаясь от дыма, спотыкаясь о камни и коряги, бежал, обегая горящие копья и перепрыгивая через огонь, пока от резкой боли в груди не свалился наземь. Свалившись, он замер, чутко прислушиваясь к самому себе и боясь снова почувствовать эту боль. Но почувствовал он лишь глубокую душевную растерянность, сильнейшее раскаяние и укор самому себе за то, что не смог уберечь Джеймса. И теперь, лёжа на нагретой воздухом земле, он, пытаясь справиться со своей слабостью и страхом, вызванным ею, поднял голову и из последних сил хрипло выкрикнул:

- Джеймс…

Старый слуга не узнал своего голоса, до того он был тих и жалобен. Уинстон в отчаянии уронил голову… И услышал слабые толчки в земле. Сперва он подумал, что это стучит его старое сердце, однако стук становился всё громче, и посреди треска приближающегося пожара он услышал тонкое лошадиное ржание.

- Джеймс… – одними губами, но с воскресшей надеждой простонал старик, узнав голос Молнии, но в ответ ничего не услышал. С усилием он открыл глаза… и увидел Молнию. Но на спине у неё никого не было. Лошадь, ещё издали увидев знакомый ей силуэт человека, в надежде рванулась к нему, надеясь, что он выведет её из горящего леса.

Подбежав к лежащему на земле Уинстону, Молния принялась толкать его мордой в бок, побуждая подняться.

С первого же взгляда на лошадь старый лакей понял, что произошло.

Спина Молнии была вся в крови, перемешанной с сажей и копотью. Поводья были порваны, а седло съехало набок. Лошадь была в мыле и, наверное, долго бежала, гонимая страхом, через стены пламени по следам Грома.

Страшная мысль словно огненное копьё пронзила Уинстона: Джеймса сбило с лошади одним из этих смертоносных «факелов», и, видимо, удар был настолько сильным и мгновенным, что конюх так и не смог понять, что же его ударило. Поводья натянулись и порвались. Кобыла резко встала, и Джеймс с размаху вылетел из седла, сражённый в одно мгновенье. А Молния помчалась прочь. Только этим можно было объяснить и залитую кровью лошадь, и съехавшее набок седло, и порванные поводья. Несомненно, это был удар копья. Страшный, сокрушающий насмерть удар.

Джеймс не смог бы выжить после такого удара. И никто бы не смог, даже закованный в броню огнедышащий дракон.

Уинстон громко и горько зарыдал, не поднимаясь с земли и не стыдясь своих слёз. Шум механических машин лорда, улетевших далеко вперёд, уже давно затих вдали. Лес горел, и огонь всё ближе и ближе подбирался к нему. Но Уинстон всё лежал и не слушал неистовое ржание испуганной кобылы. Он хотел умереть здесь, за то, что из-за него погиб его и Уоллфрида друг и их товарищ по службе. Однако его сознание отрезвил его долг: поиск Уоллфрида.

Нужно найти старика и рассказать ему обо всём. О том, что лорд Лайтенвуд больше не их хозяин. Что он слишком безумен в своём стремлении уничтожить драконов. Настолько безумен, что уничтожает всё вокруг, чтобы достигнуть своей святой, как он полагает, цели. И, наверное, если он узнает о том, что сегодня одно из его смертоносных орудий отняло жизнь у его верного слуги, вряд ли будет об этом печалиться, как печалится и бьётся в душевных терзаниях и бессилии он, Уинстон.

Собравшись с духом, старый лакей приподнялся, уцепившись за болтающееся под седлом стремя, и подтянулся. Ноги его дрожали и не слушались. Почти почерневшая от копоти ливрея превратилась из бело-золотой в грязно-серую, а волосы буквально почернели от сажи и пепла. С трудом поправив седло и забравшись на Молнию, Уинстон поймал оборванные концы поводьев и, распластавшись по спине кобылы, направил её прочь из леса.

Лошадь понеслась галопом, и вскоре впереди между кронами редеющих деревьев показалось чистое голубое небо. Пожар же остался далеко позади.

За лесом оказалось большое просторное поле, заросшее высокой травой и полевыми цветами. Молния с радостью вбежала в это море травы и принялась кормиться. Уинстон медленно и осторожно сполз с лошадиной спины.

Гром, по-видимому, не вышел на ту тропу, по которой они с Молнией выбрались из леса, и, скорее всего, погиб в огне. И бедняга Джеймс, наверно, тоже. На глаза старика вновь нахлынули небывалые по силе слёзы. Он зажмурился, всхлипывая, и из глаз его покатились крупные капли. Они падали одна за другой на его расшитую золотыми галунами ливрею, превратившуюся теперь в подобие половой тряпки, матово отливающей потемневшим золотом, словно некий символ горя. И Уинстон ненавидел себя сейчас за всё это. И менее всего – за свой внешний вид, который когда-то был таким величественным и броским.

Но тут странная резкая боль снова прожгла его. Уинстон весь сжался и, прижав руку к груди, застонал. Он подумал было, что и в него вонзилось горящее копьё. Но то была боль его измученного сердца, и она не отпускала до тех пор, пока старый слуга без чувств не рухнул наземь, успев увидеть перед этим бездонный небесный простор, мягко колышущуюся траву, и Молнию, безмятежно пасущуюся неподалёку.

…Он лежит на дне пропасти. Тёмной, глубокой пропасти…

Но кто-то зовёт его по имени.

- Уоллфрид!..

Но ведь здесь никого нет, лишь он да темнота!

- Тебя нет… – пробормотал дворецкий, в страхе озираясь вокруг.

Кто-то положил ему руку на лоб. Уоллфрид вздрогнул и открыл глаза.

Силуэт человека, очень знакомый ему. Яркий дневной свет заставил Уоллфрида зажмуриться.

- Кто… ты?..

Силуэт заколыхался, принимая причудливые формы, а затем стал отчётливо виден. Кто-то рассмеялся.

- Он очнулся! Мастер, иди сюда.

Уоллфрид узнал голос Квина. Склонившийся над ним офицер как-то таинственно улыбался, что было совсем на него не похоже.

Дворецкий попытался подняться. И это, к его великому изумлению, удалось ему настолько легко, что Уоллфрид испугался. Он встревоженно глядел на подбежавшего Мастера, словно хотел спросить его, что с ним случилось. Метнув взгляд на спокойную гладь Серебряного озера, он всё вспомнил.