Нефертити - Страница 77

У меня перехватило дыхание.

— Хетты вторглись в Миттани?!

— А Египет ничего не сделал, — зловеще произнес Нахтмин. — Но история запомнит, что мы стояли в стороне и смотрели. Если Миттани падет, мы станем следующими. Если она уцелеет, то никогда нас не простит, и никакие миттанийские царевны тут не помогут.

— Нефертити не знала своей матери. Ты не можешь обвинять ее…

— Никто ее и не обвиняет. — В лунном свете его черты лица заострились. — Но войны, на которые мы закрываем глаза, могут ослепить нас навеки.

Занавески затрепетали под ночным ветерком, и Нахтмин встал.

— Хочешь пройтись?

— Нет. — Я сидела, и на душе у меня было муторно. — Иди сам.

Нахтмин коснулся моей щеки.

— Амон хранит нас. Что бы там ни случилось в Миттани или в Амарне, у меня всегда будешь ты, а у тебя — я.

Он ушел. Я вернулась к себе в комнату, но уснуть не смогла. По жаре все, на что меня хватило, это отправиться на балкон — посидеть, подумать. Когда Ипу вернулась, я спустилась узнать, как прошел вечер. Несмотря на свои двадцать четыре года, она выглядела молодой и сияющей.

— Гляди! — выпалила она, протягивая руку и показывая мне браслет. — Он купил его для меня! Госпожа, у меня такое чувство, будто мы с ним знакомы всю жизнь! Мы выросли в одном и том же городе, возле одного и того же храма Исиды! Его бабушка была жрицей, и моя тоже!

Я жестом предложила ей пройти на веранду, и мы проговорили там до поздней ночи.

14 пахона

— Тебя ждет на пристани сюрприз! — шепотом сообщил на следующее утро Нахтмин, едва лишь я открыла глаза.

Я тут же села и заморгала от яркого света.

— Что там такое?

— Вставай и посмотри! — поддразнил меня муж.

Я спихнула Бастета с кровати и прошла к окну, а затем, узнав сине-голубые вымпелы барки моих родителей, вскрикнула:

— Ипу! — Я проворно натянула нарядное платье. — Прибыли визирь Эйе и моя мать! Приготовь дом и достань хорошее вино.

Ипу возникла в дверях.

— Что стоишь? Иди за вином! — воскликнула я.

Ипу заговорщически улыбнулась Нахтмину:

— Уже все сделано.

Я посмотрела на мужа. Тот ухмыльнулся, словно Бастет. Тут до меня дошло.

— Так вы знали?

— Конечно, он знал! — энергично отозвалась Ипу. — Он скрывал этот сюрприз целых десять дней!

Я остановилась, так и не застегнув на шее золотую цепочку, и на глаза мне навернулись слезы.

— Скорее! — поторопил меня Нахтмин. — Они ждут!

Я побежала навстречу родителям, как ребенок бежит на рынок, чтобы встретиться с друзьями. Увидев меня, мать изменилась в лице.

— Мутноджмет! — воскликнула она и крепко обняла. — Ты хорошо выглядишь. — Она отстранилась, чтобы оглядеть меня. — И стала не такая худущая. А дом!

— Красивый особняк, — оценивающе произнес отец, изучая фаянсовые изразцы и окружающие холмы.

В Ниле мерцало отражение дома, а встающее солнце забрызгало воду золотом. Фиванцы с обеих сторон реки уже глазели в окна, распознав на барке царские цвета и гадая, кто же это посетил город.

— Ипу! Найди лист папируса и напиши, что я сегодня не принимаю посетителей! — распорядилась я. — И повесь на дверь!

Слуги остались позади, у корабля, а я повела мать и отца через сад. Отец торжественно поздоровался с Нахтмином.

— Ну, рассказывай, что происходит в Фивах, — сказал он.

Я не стала слушать, о чем они говорят. Я это уже знала. А пока они беседовали на веранде за жареным гусем и вином с пряностями, мы с матерью сидели в саду. Мать посмотрела вниз, на Нил, мысленно сравнивая увиденное с Амарной.

— Здесь как-то красивее, — сказала она.

— Фивы старше. Здесь меньше показной пышности и спешки.

— Да. В Амарне все куда-то спешат, — согласилась она.

— А как там Нефертити? — спросила я, поднимая чашу.

Мать вздохнула:

— По-прежнему сильна.

«В смысле — по-прежнему честолюбива».

— А мои племянницы?

— Даже будь они дочерьми самой Исиды — их и то не баловали бы больше. Ни одна лошадь или колесница не достаточно хороши для них. — Мать прищелкнула языком.

— Это скверный способ учить их.

— Я говорила Нефертити об этом, но она меня не слушает. — Мать понизила голос, хотя здесь, в саду, ее никто не слышал, кроме меня. — Ты слышала про Миттани?

— Да. — Я прикрыла глаза. — И мы не послали солдат им на помощь, — предположила я.

— Ни единого человека, — прошептала мать. — Потому твой отец и приехал сюда, Мутноджмет.

Я выпрямилась.

— Разве он приехал не затем, чтобы повидаться со мной?

— Конечно, за этим, — быстро произнесла мать. — Но еще и затем, чтобы поговорить с Нахтмином. Народ видит в нем героя, и он для нас — ценный союзник. Ты мудро поступила, выбрав его в мужья.

— Потому что теперь он может помочь нам? — с горечью спросила я.

И тут же пожалела о своем тоне. Мать, ничуть не превосходившая меня ни в хитрости, ни в претенциозности, отшатнулась.

— Если царствование Эхнатона завершится крахом, он будет нужен Египту.

— А под Египтом ты понимаешь нашу семью.

Мать поставила чашу и, перегнувшись через стол, положила ладонь поверх моей.

— Это твоя судьба, Мутноджмет. Путь к трону Гора был проложен задолго до твоего рождения и рождения Нефертити. Это было судьбой вашей бабушки, и матери бабушки, и матери ее матери. Ты можешь принять ее или опуститься вниз и измотать себя во всеобщей гонке.

Я подумала об отце: как он сидит сейчас на веранде с Нахтмином, интригует, плетет свою паутину, чтобы опутать нас и привести обратно в Амарну.

— Нефертити всегда будет царицей, — продолжала мать. — Но ей нужен — сын. Ей нужен наследник, чтобы быть уверенной, что Небнефер никогда не будет править Египтом.

— Но у нее лишь царевны.

— Надежда еще есть, — произнесла мать, и что-то в ее тоне заставило меня податься вперед.

— Она…

Мать кивнула.

— Через три месяца после рождения Анхесенпаатон?

У меня задрожали губы. На этот раз наверняка будет мальчик, о Небнефере все позабудут, и наша семья будет в безопасности. Так значит, Нефертити беременна четвертым ребенком. Четвертым.

— Ох, Мутноджмет! Не плачь…

Мать обняла меня.

— Я не плачу, — отозвалась я, но слезы потекли сильнее, и я уткнулась лицом ей в грудь. — Но ты не разочарована, мават? Не страдаешь оттого, что у тебя никогда не будет внука?

— Тсс! — Она погладила меня по голове. — Мне безразлично, сколько у тебя будет детей, один или десять.

— Но у меня нет ни одного! — вскрикнула я. — Разве Нахтмин не заслужил ребенка?

— Это в воле богов, — решительно произнесла мать. — И заслуги тут ни при чем.

Я вытерла слезы. Нахтмин с отцом вышли в сад; оба они были мрачны.

— Сегодня вечером мы встречаемся с бывшими жрецами Амона, — сообщил отец.

— У меня в доме?! — воскликнула я.

— Мутноджмет, Миттани сожжена дотла, — сказал Нахтмин.

Я в ужасе посмотрела на отца.

— Но не следует ли тебе, в таком случае, быть в Амарне? Царь Миттани будет просить солдат. Уж теперь-то наверняка…

— Нет. Сейчас мне лучше быть здесь и заняться планами, на которые в Амарне может не оказаться времени.

Я вздрогнула.

— А Нефертити знает, что ты делаешь?

— Она знает то, что хочет знать.

Следующим вечером, когда в небе висел тонкий серпик луны, слуги родителей перенесли длинный стол из кухни на середину крытой веранды. Ипу застелила его красивой скатертью и достала наше лучшее вино, развела огонь в жаровнях и бросила на угли палочки корицы. Я надела свой лучший парик и серьги, а Нахтмин отправился к подножию нашего холма, покараулить. Затем начали появляться люди в плащах с надвинутыми капюшонами и в позолоченных сандалиях: я с детства привыкла слышать имена этих людей, произносимые с величайшим почтением. Их лысые головы блестели в свете масляных ламп. Они бесшумно входили в дверь и обращались к Ипу с почтительным приветствием от имени Амона.