Нефертари. Царица египетская - Страница 43

Арфистки тихонько перебирали струны, старики в глубине зала вернулись к своей игре и даже засмеялись, когда кто-то сделал неудачный ход.

Я развернула папирус, и кровь бросилась мне в лицо. Я подняла взгляд на Рахотепа — смотрит ли он на меня своим красным глазом?

— Чего ты просишь? — переспросила я.

— Я прошу, чтобы фараон отпустил хабиру из своего войска, — ответил Ахмос. — Чтобы мои люди могли возвратиться в Ханаан.

— Разве они — твои, а не фараона?

— Я — их вождь. В Фивах я — единственный, кто может приблизить их к нашему богу.

— Вы — безбожники.

— Если это означает, что мы верим иначе, чем египтяне, то да.

— Это означает, что вы не поклоняетесь Амону, — сурово сказала я и поверх свитка посмотрела на придворных.

И Рахотеп, и Пасер уже занимались другими просителями.

— Мы верим в единого бога и хотим вернуться в землю ханаанскую.

— Ханаан принадлежит Египту, — напомнила я, возвысив голос ровно настолько, чтобы показать старику свое неудовольствие. — Почему хабиру хотят уйти из Фив и поселиться в диких землях, которые принадлежат Египту?

Ахмос сверлил меня глазами. «Наверное, Пасеру тоже не по себе от такого пронзительного взгляда», — подумала я.

— Тебе известно, каково это, когда тебя заклеймили еретиком и то и дело угрожают. И потому ты одна можешь выполнить мою просьбу. В Ханаане нет египетских храмов, и мы будем веровать в своего бога.

В тот миг я поняла: от моих акху мне никуда не деться. Глядя на свиток, я неожиданно рассердилась на старика.

— Тебя послала Хенуттауи — напомнить, что мои акху были еретиками?

— Твои акху не были еретиками, — ответил он. — Они видели проблеск истины, но их погубила алчность.

— Какой проблеск истины? — спросила я.

— Истины Господа. Фараон Эхнатон называл его Атоном…

— Ты поклоняешься Атону?

— Хабиру называют своего бога другим именем. Фараон называл его Атоном, и фараона сгубила алчность.

— Его сгубило отступничество, — жестко возразила я. Ахмос, похоже, не боялся моего гнева. Глаза у него были спокойны, словно озеро в безветренный день, и мои слова его не пугали.

— Значит, они видели проблеск истины, — продолжала я. Мне не о чем было говорить со странным просителем, но что-то не давало мне покоя. — Кто же показал им истину?

Ахмос наклонил голову.

— Я, — тихо ответил он. — Я воспитывал Эхнатона, когда он ребенком жил в Мемфисе.

Скажи Ахмос, что он был акробатом, я и то не испытала бы такого потрясения. Передо мной стоял человек, который посеял в моем роду семена гибели, — и он просил меня о милости! Если бы не Ахмос, Эхнатон никогда не пришел бы к мысли о едином боге, не заставил бы Нефертити изгнать из Египта культ Амона! И ее не убили бы жрецы Атона, разгневанные тем, что после смерти супруга она захотела вернуть Египту его прежних богов. И если бы мой отец не погиб во время этих событий, кто знает, как бы все повернулось? Быть может, у моей матери не пропало бы желание жить. Я посмотрела на старика и хрипло прошептала:

— Ты погубил мою семью.

Ахмос сразу понял, какой вывод я сделала из его слов.

— Бог может исцелять, а может и убивать. Твои акху выбрали второе, заставили весь Египет голодать ради собственной славы.

— Египет страдал из-за Эхнатона, моя мать тут ни при чем! И отец тоже! — Я даже забыла, что мы с Ахмосом не одни. — Зачем ты мне все это рассказал? — почти прошипела я, с трудом держа себя в руках. — Ты мог просто подать мне прошение и ничего не говорить!

— Мне важно, чтобы ты знала, кто я, и, еще важнее — чтобы не ошибалась на мой счет. Я не поклоняюсь золоту, как фараон Эхнатон.

Когда Ахмос произнес имя моего дяди, я даже вздрогнула, и он поднял брови:

— Престол должен был занять старший брат Эхнатона, а его самого отправили в Мемфис, чтобы он стал жрецом. Эхнатон был младшим сыном, трудным ребенком… он завидовал судьбе старшего брата. Я надеялся, что наш бог его спасет.

— А теперь ты просишь отпустить из войска фараона всех хабиру?

Ахмос твердо смотрел мне в глаза.

— И со строительства пирамид и храмов, и еще — из дворца, где наши женщины вам прислуживают.

— Пусть уходят!

— А из войска? — настаивал Ахмос. — Каждый здоровый мужчина обязан служить в египетском войске. При Эхнатоне войско строило в пустыне города, и нас заставляли трудиться, точно скот. Фараон обещал освободить наш народ, когда будет построена Амарна, но с тех пор на египетском престоле сменились три фараона. А воинов-хабиру так и не отпустили.

— Им платят, как и прочим воинам.

— В отличие от прочих воинов, хабиру не могут оставить службу, пока у них есть силы держать оружие. Если это не рабство и мы не рабы, то кто же мы?

— Вы — египтяне! — горячо сказала я.

Ахмос уверенно покачал головой.

— Нет. Мы — хабиру и желаем свободы.

Я откинулась назад и в изумлении взирала на Ахмоса.

— Даже просто говоря с тобой, я подвергаю опасности свое доброе имя. Ты принес проклятие на моих акху. Народ считает меня вероотступницей, как и мою тетку!

— Считает — потому что в этом зале есть люди, которые хотят, чтобы народ так думал!

Взгляд Ахмоса остановился на верховном жреце Рахотепе.

— Нет.

Но Ахмос, конечно, говорил правду. Я всегда думала, что Хенуттауи подкупила рыночных торговок, чтобы в день моей свадьбы они выкрикивали мне угрозы. Однако на улицах я тогда столкнулась с неподдельной ненавистью: никто не подкупал женщин со взглядами холодными, словно оникс. Нет, людей убедили с помощью слов, куда более сильных, чем золото, убедил кто-то, чья власть над душами гораздо сильнее власти Хенуттауи. А я, наивная, до сих пор этого не понимала!

Ахмос, опершись на посох, подался вперед.

— Я видел его на улицах, — тихо сказал он, бросив взгляд на Рахотепа, который распекал своего просителя. — Он подговаривал народ бунтовать еще до твоей свадьбы, — продолжал старик. — Люди верят, что его устами говорит Амон. А ты можешь убедить их, что Рахотеп лжет, если отпустишь хабиру. Ты скажешь народу, что изгоняешь безбожников из Египта. Тебе нужно убедить всех, что ты почитаешь Амона, а мне — вернуть свой народ в Ханаан. Так изгони же безбожников-хабиру из Египта, и мы оба выиграем.

Сначала я думала только о себе, о том, как воспримет народ изгнание безбожников. Меня будут приветствовать на улицах, звенеть систрами, когда я буду проходить мимо. Рамсес преисполнится гордости за меня и сделает главной супругой. Потом я вспомнила о войске своего мужа, о том, что шестая его часть — хабиру.

— Мы оба выиграем, — сказала я Ахмосу, — но выиграет ли фараон? На севере у нас хетты, с востока готовятся напасть ассирийцы. Думаешь, я соглашусь заработать себе добрую славу ценой поражения фараона? — Я склонилась к нему. — Ты принес прошение не той супруге!

Только тогда Ахмос сверкнул глазами.

— Ты знаешь, что такое гонения! Знаешь, каково это, когда тебя зовут еретичкой. Так подумай, каково нам сотни лет поклоняться своему богу тайно, в страхе, что за нашу веру нас убьют, как приверженцев бога Атона! Все, о чем мы просим, — позволение переселиться из Фив в северные земли Египта…

— Я не могу дать такого позволения без согласия фараона! — не менее запальчиво ответила я.

— Значит, когда он возвратится с победой из Нубии, я снова приду со своей просьбой. — Он переместил взгляд на мой живот. — Хабиру хотят того же, чего хочешь ты: счастливой жизни для своих детей.

Он повернулся, но слова его засели у меня в голове, точно дурной сон.

Мерит аккуратно складывала простыни и убирала их в сундук. Услышав мои шаги, няня удивленно подняла голову. Я затворила за собой дверь, заперла и только тогда прошла в комнату.

— Мерит… — решительно начала я. Няня всегда по голосу знала, если со мной что-то не так. — Мерит, что ты знаешь про верховного жреца Рахотепа?

Няня выпрямилась и, глядя мне в глаза, пыталась понять, насколько я серьезно настроена.