Небо и земля - Страница 129

Они попили чаю, и старик совсем расчувствовался:

— За меня ты душой не болей! — сказал он. — Я ведь отопрусь, дурачком прикинусь. Такого и мучить не станут.

— А если соседи на тебя докажут?

— А быть того не может! Не первый день тут живу. Здесь соседи в отъезде, они отсюда навсегда уехали.

— От красных бежали богатеи.

— Да что ты?

Старик беспокоился и только губами от волнения почмокивал.

— И как земля устроена! О жизнь земная — суета моя!

На рассвете Быков велел отцу собираться, но барахла не брать: трудно с ним будет в дороге. Старик поспорил было, но сын стал неумолимым и ничего, кроме смены белья, не позволил захватить с собой.

Наспех поели, запили холодной водой и тронулись в дорогу. Отец все-таки запер старательно дом: верил, что доведется еще вернуться в полюбившийся ему городок.

— Пойдём вместе, — сказал Быков, — только — пока по городу — по разным тротуарам. И дальше так же: будто врозь, а вместе!

— Зачем таиться?

— А на тот случай, если меня задержат — ты спокойно иди себе да иди! И сказать можешь, что вот, дескать, никакого такого красного летчика Быкова не знаешь.

— Значит, от родного сына отказываться?

— Экий же ты у меня, старик!

— Я от тебя, Петруха, никогда не откажусь. Хоть ты меня и пробираешь частенько…

Было рано, туман клубился над рекой, пожарище Заречья скрывалось за белесой курчавой дымкой. Зеленые и синие палисады блестели, словно вымытые. Кусты давно отцветшей сирени клонились над заборами. Женщины гнали на пастбище коров, и пастуший рожок звенел невдалеке. Измучившиеся за ночь цепные собаки гремели тяжелыми цепями, в последний раз обегая дворы.

— Суета ты моя! — в который раз уже громко вздохнул старик.

Он шел по другой стороне улицы, маленький, задумчивый, с дорожным мешком за плечами, и Быков глаз не мог отвести от него: жалко стало отца.

— Ну как дела, папаша?

Тот обрадовался, всплеснул руками и сразу засеменил к сыну:

— И то, без тебя соскучился! Такой у нас вчера разговор приятный вышел. А один идешь — и словом перекинуться не с кем. Тоска, да и только!

— Я не к тому, — забеспокоился Быков. — Как шел, так своей дорогой и шествуй! Просто слово ласковое тебе захотелось сказать.

Старик подозрительно поглядел на сына: нет ли тут какого подвоха?

— Ласковость нам ни к чему, — сказал он убежденно. — Ласково с женой говорить можно, а промеж мужиков какая же может быть ласка?

— А коли так — и ступай на свою сторону!

И снова шли они по деревянным тротуарам, и, оглядываясь, примечал Быков немного отставшего старика.

Конники Грымжи, скакавшие по улицам, слишком торопились и не обращали внимания на путников. Быков начал уже надеяться, что все обойдется благополучно. Теперь надо было дойти только до городских ворот. Оттуда по огородам да садам можно было пробираться обходными тропами, а дальше есть лесная дорога, малопроезжая, где почти никогда не бывает прохожих, и за нею уже тянется Воронежское шоссе, — там, должно быть, попадутся красные разъезды…

Сначала так и получалось, как он предполагал. У городских ворот никто не повстречался, а по огородам и садам можно было идти и совсем не таясь. Зато потом, как только подошли они к лесной дороге, сердце Быкова дрогнуло. Конный разъезд скакал навстречу на таких же кривоногих лошадках, каких видел Быков вчера.

Он оглянулся. Отец шел по обочине дороги, то и дело останавливаясь и приседая на придорожные пеньки. Тогда приходилось останавливаться и Быкову, — боялся он слишком далеко уйти вперед и потерять старика из виду.

— Кто таков? — спросил передний конник, останавливая коня и строго оглядывая Быкова.

— Прохожий человек, иду из Эмска, к леснику наниматься.

— Кем же быть хочешь?

— Мы ко всякой работе привычные.

— А ну, перекрестись!

Быков перекрестился.

— Не по-нашему крестишься, щепотью! — строго сказал конник.

— Всю жизнь так пальцы складывал, — огрызнулся Быков.

— Щепотью крестишься, как Иуда, ан он щепотью соль брал. Понятно?

— Понятно, — отозвался Быков.

— Нечего его в староверы обращать, — крикнул подскакавший только что всадник. — Он по-другому учен и вовсе не из мужиков, а сам знаменитый красный летчик Быков.

Быков поднял глаза, и сразу захолонуло сердце: да это же Грымжа! Теперь все кончено, только скорей бы разделались с ним, до прихода папаши. Может, догадается отец еще поотстать, ему-то старику, ничего тогда и не сделают…

— Стало быть, зря перекрестился? — насмешливо спросил конник.

Быков молчал.

— И чего с ним разговаривать понапрасну? — крикнул конник, замахиваясь шашкой.

— Ты не торопись раньше батьки в петлю! — угрюмо сказал Грымжа. — А насчет того, кто как крестится, я сам говорил вам, что бога нет. А когда молод был, одну девчину спросил, верит ли она, в конце концов, в бога. А она сердитая была у меня и отвечает: «Я никому не верю».

— Их дело, известно, — согласился конник.

— Ты шашку убери, — деланно строго сказал Грымжа. — И без того вы у меня за вчерашний день крови напились.

— Ну уж пусть будет по-твоему! — ответил конник со вздохом, вкладывая шашку обратно в ножны, но не спуская глаз с летчика.

Грымжа стал распоряжаться, не торопясь и ехидно посмеиваясь.

— Вы его обыщите! Лишнее берите себе, а ему только папиросы да спички оставьте, — сказал Грымжа.

Конники обыскали Быкова, отняли браунинг и деньги. В это-то время и подошел отец. Быков мигнул старику: проходи, дескать, папаша, я сам выберусь как-нибудь. Но старик только головой мотнул в знак отрицания и остановился посреди дороги.

— Кто такой? — спросил Грымжа.

— Отец евонный, — важно ответил старик, приосанясь и насмешливо оглядывая всадников.

— Очень приятно, — сказал Грымжа. — Садись на чем стоишь, гостем будешь!

Старик только головой покачал, но садиться не стал. Конник, который препирался с Грымжей, толкнул отца ногой, да так сильно, что тот упал.

— Ну, не балуй! — сердито крикнул старик.

Конник сгоряча ударил его по лицу. У старика из носа потекла кровь, вспухла губа, и Быков бросился на выручку к отцу, но четыре дюжих молодца уже держали за плечи и руки летчика.

— Может, тут их и решить? — спросил тот же рыжебородый конник, который давеча заставил Быкова перекреститься.

Конник на буланом коне подскакал к Грымже, протянул красный конвертик, и Грымжа стегнул своего неспокойного жеребца.

— А с ними что делать? — снова спросил рыжебородый, показывая на Быкова и его отца.

— Гони их отсюда, чтобы и духу ихнего не было поблизости! Да только не балуй! — крикнул Грымжа, но рыжебородый не сводил глаз с Быкова, словно решал, какое слово позлее сказать ему напоследок.

Вдруг он приказал:

— Бегите отсюда, да побыстрей!

Старик погрозил ему кулаком. Тогда рыжебородый выстрелил в него и, взмахнув хлыстом, сразу же скрылся за поворотом дороги.

Старик лежал на спине, широко раскинув руки, и грязноседоватая борода его была в крови. «Неужели убит?»

Пока шел нелепый разговор с Грымжей, Быков больше злился на отца, чем на атамана бандитской шайки; ведь сказано же было старику, что надо ему идти самому по себе, — тогда, конечно, никто к нему и не придрался бы! Но старик заупрямился, не послушался сына. «Ну и достанется же тебе от меня», — со злостью думал Быков про отца во время разговора с Грымжей. Но теперь с невыразимой тоской смотрел Быков на распростертое на дороге тело.

— Отец! — крикнул он, все еще не веря самому себе, и притронулся к стариковской руке.

Отец не отозвался; да и мог ли Быков, столько раз видевший смерть лицом к лицу, не узнать её сейчас, возле пыльной дороги, где вывороченные пни с обрубленными корнями приминали вороний мак и свиной терн, густо пробивавшиеся из земли, где гильзы расстрелянных патронов валялись среди травы и, словно память недавно прошумевшего боя, еще дымились вытоптанные сотнями ног круглые полянки?