Не один - Страница 24

Но ведь дело не в этом.

Все как будто травы накурились, у всех монополия на истину, как будто кто-то лишил людей права на счастье, как будто все враз забыли, что пара эта… специальная, что женщина переполнена любовью, и для нее это возможность, презрев фертильность, одарить любовью детей, взрастить их, и нас будет на два счастливых человечка больше. То есть на четыре, конечно. Как минимум.

Я пишу эту заметку, переполненный гордостью за то, что отец Виктора Цоя обнял меня и дозволил вести концерт, имеющий к нему непосредственное отношение.

А еще мы с ним поговорили немного.

Роберт Максимович Цой мысли свои формулирует очень негромко, подбирает слова. И вообще, идея разглагольствовать о сыне в ночном клубе в центре Киева кажется ему неловкой. Пафосный слог не про него, и вычурностей он не любит.

Роберт Максимович, когда речь заходит о гибели сына, решительно против всякой конспирологии («убили») и мистики («жив»). Это обстоятельство тоже располагает к нему.

Его боль никогда не уйдет, не выйдет. Ее не избыть. Его сын трагически погиб, и жизнь, тон этой жизни, ее цвет и вкус переменились бесповоротно.

Отец, переживший своего сына, говорит про Виктора простые вещи. Что тот всегда был скромным донельзя, но держался так, будто переоценивал себя. Это он так защищался.

Виктор был… (отец долго ищет подходящие слова) очень выверенным парнем, без заскоков, не выпендривался перед девушками и не умничал размышлениями о сущности Вселенной. У него всегда была крепкая голова и добрая душа. Его жизнь ушла в песни и слова, простые и пронзительные.

Сочинение песен ведь очень гендерная вещь, пацаны и девчонки совершенно по-разному и пишут их, и относятся к ним.

Лично мне его сын помог после армии, затюкавшей меня, выйти из укрытия, расправить плечи, поверить, что и у меня есть природный жар. Это благодаря Виктору Цою даже выражение лица моего стало лучше.

И я увидел в полном достоинства сухоньком папе его сына, с которым тоже был шапочно знаком: ровно то же сдержанное благородство, то же избегание пышной риторики, точно такую же улыбку. Услышал ту же интонацию, для сегодняшних пейзажа и погоды непривычную.

Пейзаж ведь еще тот: злость, уныние, родителям начхать на детей (и это взаимно), но вот же Цой-стар-ший, рядом где-то его сын, и «из окна видна даль, так откуда взялась печаль?»

Кто удостаивался щедро оплачиваемой чести выступать для олигарха Тельмана Исмаилова, тот знает: улыбчивый богатей сам не пьет и артистам не велит.

Сиречь в буквальном смысле: нет для Т. Исмаилова страшнее зверя, чем артист в подпитии. Выступил – хоть ужрись. До – ни боже мой.

К каждой гримерке была прикреплена уборщица; она же смотрящая за нравами. А сами гримерки сияли (обыкновенно они являют собой авгиевы конюшни) и были убраны цветами. На столах – фрукты, тартинки, сок. Но если вдруг захочешь пронести с собой горячительное, втолковывалось на входе, сейчас же рухнешь в огонь вечной кары.

З1 декабря. Миллениум. Знатный концерт, я – конферансье. Когда я увидел вплывающих в залу, где восседали вельможи, двух Александров – Маршала и Иванова («Рондо»), я сразу понял: быть эксцессу. Потому что они были ну очень веселые, а Маршал держал в руках пакет, который позвякивал. Намерения тезок читались на их челах и были слышны в громких комментариях. Артисты, как ни крути, почтенные, солидные, как им нотацию прочитаешь, да еще в новогоднюю ночь?

Ответственной за нравы назначили бабу Варю. Она принесла легендам свежевыжатый сок; легенды, одновременно закрыв глаза и стараясь, видимо, не думать о неловкости момента, залпом выпили содержимое. В тот момент им казалось, что уже один этот поступок искупит то слегка противоправное деяние, которое они собирались совершить.

Маршал достал бутылку и потянулся за стаканами. Старушка не подозревала, что находится между двумя Александрами, поэтому не стала загадывать желания, а попросту взяла бутылку и понесла из комнаты. Первый Александр (Маршал) готов был разразиться яростной тирадой, но в этот момент старушка вернулась и налила менестрелям еще по стакану сока. Томатного.

Второй Александр («Рондо»), выпивая, закрыл уже не только глаза, но и нос. Но он недооценил бабу Варю. Вторую бутылку она уносила из гримерки, невозмутимо напевая под нос «позови меня с собой». И вот тут-то, как пишут романтические писатели, случилось непредвиденное. Александр Маршал (на всякий случай, гордость российского шоу-бизнеса) одним прыжком нагнал старушку. И начал ее душить вопреки гуманистическому посылу своих песен. Когда его оттащили, он непримиримо полупропел-полупрошептал: «Не сметь трогать большого русского артиста, когда он хочет выпить!»

Но, конечно, главное в этой истории то, что спасли старушку. Хотя шансов у нее было, прямо скажем, немного. Скорее всего, оказавшись между двумя Александрами, она успела-таки загадать единственно логичное в этот миг желание: жить! И оно, конечно, по светлым законам новогоднего жанра исполнилось. За 15 минут до того, как пробили куранты.

Святое для меня – чтобы сразу снять пафос – это дети.

Вот почему я мрачнею, когда читаю в «Собеседнике» статью про девчоночьи конкурсы красоты, ради которых сумасшедшие мамаши, не задумываясь, калечат судьбы своих отроковиц. Вот почему мне хочется заступиться за детей из той сферы, где сам я каким-то образом – в силу профессии – вращаюсь.

Когда я понял, что надо держаться подальше от Виктора Батурина с его трехкопеечным мачизмом; от экс-супругов Агурбаш с их двухкопеечной гордыней; от Жасмин с ее диссонирующей с нежными песнями страсти к вероломному шельмованию; от продюсера Шульгина с его имманентной жестокостью; от супругов Слуцкер с их гипертрофированным ячеством обеих сторон? Когда обнаружилось, что они все жертвы плоских, скучных фрустраций и непомерных эго, из которого у каждого из них в какой-то момент начинает переть какое-то опереточное себялюбие, не оставляющее ни места, ни времени для любви к детям.

Дети шоу-бизнеса в моей стране давно стали участниками мыльной оперы, оборачивающейся психологической драмой. Они не имеют представления ни об этике, ни о вере, ни о милосердии, им непонятно, где добро, где зло. Где любовь. Потому что их родители сражаются друг с другом, отринув все представления об этике, о вере, о милосердии, о добре, о зле. И о любви.

Родители ругаются и делят, делят, делят, вербуя детей, а те чувствуют боль и оставленность… Лютая явь выглядит так: дети нужны этим мамам и папам для самоутверждения, для игрищ, для купли-продажи; ими приторговывают, их третируют. Или их делают похожими на себя, холеных, зажравшихся пустоцветных эгоистов.

Не так давно я просочился на бал дебютанток журнала «Татлер»: знаменитые родители выводят в свет детей, которые, насколько я понял, тоже очень желают быть знаменитыми, что можно, конечно, списать на гены.

Можно попытаться развить тему оставленности, переключить регистр и десять раз употребить оборот «социальная катастрофа», а можно просто поделиться тем, что за 25 лет я почти не видел нормальных семей в шоу-бизнесе.

Мне жутко в этом смысле не повезло. И все-таки не так, как их бедным детям.

А конкурсы красоты для девочек я бы просто запретил.

Меня зазвал глянцевый журнал обсудить светские итоги года. Со мной уловки не пройдут, я сам ловкий, и, будучи летописцем шоу-бизнеса, к таким вещам отношусь сурьезно, как к акту художественного толка.

Я бы, например, на вашем месте насторожился, если бы узнал из соцопросов, что 80 % процентов населения начхали на судьбу Сергея Филина, который чуть не ослеп из-за козней в Большом театре. Причем люди очень внятно формулируют свое отношение: «Да пусть хоть поубивают друг друга, скоты зажравшиеся».