Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ) - Страница 35

Я пыталась злиться. На его высокомерие, на эту чудовищную, рациональную жестокость, с которой он «предложил свободу».

Я перебирала вещи детей, укладывая их в чемоданы, и каждое сложенное платье Кати, каждая пижамка Сережи вызывали приступ бессильной ярости. Как он мог? После всего? После поцелуя на пирсе, после «она моя жена», после того как он стал центром нашей вселенной… просто взять и отступить, потому что увидел меня с Лешей?

С человеком, который для меня ничего не значит.

Но гнев выгорал быстро, оставляя после себя пустоту и холод. И понимание. Страшное, горькое понимание. Я видела его лицо в тот вечер. Это была не жестокость. Это был страх. Глубокий, животный страх потерять то, что он даже сам себе боялся назвать.

Он, Ярослав Громов, железный директор, построивший империю, испугался. Испугался, что проиграет конкуренцию призраку из моего прошлого. И вместо того чтобы бороться, решил сдаться первым, чтобы не пережить унижения поражения.

И тогда я перестала собирать вещи. Я оставила чемоданы посреди комнаты, надела куртку и сказала маме:

— Я скоро буду.

Гипермаркет «Уют» вечером был почти пуст. Охранник, узнав меня, молча кивнул и пропустил. Я шла по длинным, пустынным коридорам, мимо приглушённых витрин. Его кабинет был в самом конце. Из-под двери струился тусклый свет. Я постучала. Тишина. Потом его голос, усталый до предела:

— Войдите.

Он сидел за столом в полумраке, на столе — только ноутбук и пустая чашка. Он выглядел так, будто не спал все эти три дня. Одежда была помята, тень щетины на щеках, глаза ввалились и смотрели куда-то в пустоту. Увидев меня, он не удивился. Будто ждал.

— Оля, — произнёс он тихо. — Ты пришла. Зачем?

В его голосе не было надежды. Это добило меня окончательно.

Я закрыла за собой дверь и сделала несколько шагов вглубь кабинета. Просто встала посреди этого холодного, стерильного пространства, которое было таким же пустым и безжизненным, как и он сейчас.

— Я пришла не для того, чтобы попросить тебя вернуться, — начала я. Голос дрожал, но я заставила его звучать твёрдо. — И не для того, чтобы что-то объяснять про Алексея. Он пришёл, чтобы попрощаться. Чтобы закрыть дверь. И я закрыла её. Навсегда.

Я сделала паузу, собираясь с силами.

— Ты сказал, что у меня есть выбор. Свободный выбор. Так вот. Я выбрала.

Я видела, как он замер, как в его глазах что-то дрогнуло — страх, надежда, неверие.

— Я выбрала того, кто встаёт ночью к моему сыну, потому что слышит его плач даже сквозь сон. Кто знает, какую сказку рассказать моей дочери, чтобы ей не снились кошмары. Кого моя дочь, не задумываясь, называет папой Яра. Я выбрала того, кто заваривает мне чай, когда у меня болит голова, и молча держит меня за руку, когда мне страшно. Кто смотрел на коров и рассказывал мне про детскую мечту стать ветеринаром.

Слёзы текли по моим щекам, но я не обращала на них внимания.

— Мне не нужен рыцарь на белом коне, который однажды может ускакать, потому что спасение завершено. Мне не нужен контракт, пусть даже самый выгодный. Мне даже не нужен «спаситель». — Я глотнула воздух, сжимая кулаки. — Мне нужен ты. Рядом. Каждый день. Со всеми твоими странностями, с твоим ужасным кофе, с твоими молчаливыми вечерами у камина и с твоей безумной верой в то, что я сильнее, чем есть на самом деле. Мне нужен ты, который строит не империю, а наш дом. Кирпичик за кирпичиком. Завтраком, сказкой, поцелуем в щёку утром.

Я замолчала, выдохнув. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было биение собственного сердца.

— Так что, если ты всё ещё предлагаешь мне «свободу»… то знай. Моя свобода — это быть с тобой. Если… если ты ещё хочешь этого.

Он не двигался. Сидел, уставившись на меня и не сводил пристального взгляда.

Потом он встал.

Медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Он обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. Его глаза были красными, полными такой боли, такой надежды и такой беззащитной любви, что у меня внутри всё перевернулось.

— Я… я испугался, — прошептал он хрипло, срывающимся голосом. — Я увидел его, и… внутри всё оборвалось. Я подумал, что теперь, когда он «хороший», ты… ты выберешь его. Настоящего отца. А я… я что? Временное убежище. Роль. Как сказала Алиса…

— Алиса была несчастна и хотела сделать несчастными всех вокруг, — перебила я его, делая шаг навстречу. — А ты… ты мой муж. И точка. Не на бумаге. Здесь. — Я положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, которое билось часто-часто.

Он посмотрел на мою руку, потом на моё лицо. И тогда что-то в нём сломалось, рухнула последняя стена, последняя защита. Он не просто обнял меня. Он притянул к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя, растворить, навсегда соединить.

А потом он накрыл мои губы своими и впился в меня таким горячим поцелуем, что у меня подкосились ноги. Он целовала меня, ласкал. Покрывал лицо нежными поцелуями и что то шептал. Я не понимала что, да это было и неважно. Но потом я все же услышала и замерла

— Я люблю тебя Ольга Ковригина. Ты выйдешь за меня замуж? Только теперь уже по-настоящему?

— По-настоящему? — изумилась я и посмотрела в горящие глаза своего всё ещё босса. — Я же разведенка с прицепом. Ты уверен, что потянешь такую ношу?

— Я буду счастлив разделить с тобой эту приятную ношу. Ведь теперь это и мои дети.

— Теперь это наши общие дети, поэтому я согласна стать твоей женой. По-настоящему.

Он улыбнулся и снова меня поцеловал. А затем чмокнул в нос и закружил в своих крепких объятиях.

А когда остановился, у нас у обоих кружилась голова от счастья и любви.

— Тогда домой? — тихо спросил он, и в этих словах был уже не вопрос, а утверждение. Единственно возможное.

— Домой, — кивнула я, беря его за руку. Его большая, сильная ладонь сомкнулась вокруг моей пальцев, и это было крепче любой печати на любом контракте. Это было обещание быть вместе навсегда.

Год спустя

Дома пахло блинами, малиновым вареньем и счастьем. Настоящим, осязаемым, как тёплый блинчик в тарелке. Мы переехали и теперь жили в просторном загородном доме с огромной кухней, где теперь с лёгкостью помещались все. Моя мама Валентина. Возившаяся у плиты двухлетний Сережа, деловито размазывавший по своему стульчику творожок. Пятилетняя Катя, сидевшая за большим столом с сосредоточенным видом, и Ярослав, склонившийся над шахматной доской.

— Конь ходит буквой «Г», Катюш, — его голос был терпеливым и мягким. — Видишь? Вот сюда. Он может перепрыгивать через другие фигуры.

— Как через забор! — воскликнула Катя, водружая резную деревянную лошадку на нужное поле и посматривая на фигуры Ярослава с хитрой улыбкой. — Я сейчас твоего короля съем, дядя Яра!

— Папа, — поправил он её, не отрывая взгляда от доски. — И не так быстро, генерал. Сначала нужно продумать атаку.

Я сидела в глубоком кресле у камина, в котором потрескивали поленья, и кормила грудью двухмесячного Максима. Маленький, тёплый комочек, пахнущий молоком и детством, тихо посапывал у меня на руках. Его тёмные волосики были точь-в-точь как у отца. Я ловила себя на том, что просто смотрю на эту умиротворяющую картину: на любимого мужа, на детей, на маму, на нашу кухню, залитую янтарным светом зимнего солнца, и не могу надышаться этим покоем.

На краю стола, рядом с тарелкой блинов, лежала не толстая папка с брачным контрактом, а несколько листов с гербовой печатью. Заявление об усыновлении. Ярослав заполнил его сам, аккуратным, разборчивым почерком. Сегодня вечером он должен был его подписать. Для Кати и Сережи он уже давно был папой. Теперь это должно было стать официальным. Для всех нас.

— Оля, возьми ещё чаю с молоком, горячий, — мама поставила передо мной кружку с ароматным напитком. — Посмотри-ка на себя, да ты вся светишься.

— От счастья, мам, — улыбнулась я ей, и она, кивнув, потрепала меня по плечу, прежде чем вернуться к своему внуку-разбойнику, который уже макал пальчик в варенье.