Наследница. Графиня Гизела (сборник) - Страница 100

– Ваша светлость!.. – министр задыхался.

– Оставьте, мой милый Флери, – перебил его князь. – Не станем противоречить нашей маленькой просительнице… Итак, желаю вам хорошо повеселиться! – обратился он чересчур весело к другим гостям. – Я не замедлю снова появиться среди вас… Слышите, музыка уже зовет!

Он, поднимаясь по лестнице с португальцем, совершенно непринужденным знаком пригласил министра следовать за собой.

В зале было светло как днем; блестящий полонез заглушил первые, раздавшиеся вдали раскаты грома. Придворные, только что с боязнью и в молчании шедшие по дороге среди ночи, тут же, весело болтая, с неподражаемой элегантностью начали порхать в своих тщательно оберегаемых туалетах по зеркальному паркету.

Гизела не осталась в бальном зале, она ушла в комнату, примыкавшую к домовой капелле, довольно отдаленную от прочих покоев.

Баронесса Флери и госпожа фон Гербек отправились следом за молодой графиней. Обе они употребили все усилия, чтобы узнать, о чем она хочет говорить с князем. Но ни просьбы, ни угрозы не тронули непокорную падчерицу и не заставили ее, как того желал министр, вернуться в Грейнсфельд. Ее превосходительство, пожав плечами, удалилась.

Госпожа фон Гербек, глубоко вздыхая, уселась в кресло. Молодая графиня принялась спокойно ходить по комнате, останавливаясь время от времени у двери, из которой видна была лестница на верхний этаж, в покои их превосходительств – князь был там и на обратном пути в бальный зал должен был спускаться по ней.

Поднявшись на верхний этаж со своими спутниками, его светлость достиг салона с фиолетовыми плюшевыми занавесями и запер за собой дверь, которая вела в длинную анфиладу комнат. В зеленой комнате, смежной с салоном и отделявшейся от него портьерой, разливался бледный матовый свет из висевшей на потолке лампы, освещая обои с неясными очертаниями морских богинь и как бы выступающий из рамы чудный образ графини Фельдерн.

Князь остановился посреди комнаты и вынул из кармана документ. Теперь он уже не маскировал своего волнения. Вскрыв бумагу, князь прочел задыхающимся голосом: «Генрих, принц А., Ганс фон Цвейфлинген, Вольф фон Эшенбах».

– Нет сомнения! – воскликнул князь. – Эшенбах собственноручно передал вам это завещание, господин фон Оливейра?

– Прежде всего я должен сообщить вашей светлости, что я немец, – португалец был спокоен. – Мое имя Бертольд Эргардт, я второй сын бывшего смотрителя завода в Нейнфельде.

– Ха-ха-ха! – министр торжествовал. – Я знал, что вся эта история закончится подобной развязкой… Ваша светлость, мы снова имеем в государстве самого отъявленного демагога – одиннадцать лет тому назад он спасся бегством от кары закона!

С суровым выражением лица князь отступил на шаг назад.

– Как вы осмелились под ложным именем представиться мне? – спросил он грозно.

– Я на самом деле фон Оливейра – в Бразилии у меня есть владение с таким названием, и, как хозяин его, я ношу это имя, – возразил с невозмутимым спокойствием португалец. – Если бы я возвратился в Германию из своих собственных, чисто личных интересов, ничто в мире не заставило бы меня изменить мое немецкое имя, уважаемое всеми в здешнем крае… Но я взял на себя обязанность, для исполнения которой требовалась большая осторожность… Я должен был вступить в непосредственные отношения с вашей светлостью, но убежден, что при моей мещанской фамилии у меня не было бы такой возможности, учитывая строгость придворного этикета в А.

– Да, почтеннейший мой господин Эргардт, – прервал его высокомерным тоном министр, – вам действительно никогда бы не удалось мистифицировать его светлость подобной нелепостью, – он указал на завещание, – если бы вы сохранили ваше «всеми уважаемое имя». Ваша светлость, – обратился он к князю, – никто более меня из подданных ваших не желает так увеличить владения и доходы княжеского дома – все действия мои говорят за это, – но с моей стороны было бы непростительным безрассудством, вопиющей несообразностью, если бы я не решился эту жалкую стряпню признать за подлог!

Многоуважаемый господин демократ, я слишком хорошо понимаю замыслы ваши и вашей хваленой партии! Этим самым завещанием шайка пытается нанести удар благородным радетелям отечества, охраняющим трон монарха. Берегитесь, я в числе их и возвращу вам удар!

Лицо португальца вспыхнуло ярким румянцем, и правая рука, сжатая в кулак, задрожала, но Бертольд Эргардт не был уже тем пылким студентом, которого когда-то нужно было сдерживать в границах самообладания, в эту минуту человек этот остался верен своей силе воли, выработанной жизнью.

– Выслушав меня, его светлость поймет, почему я отказываюсь от всякого удовлетворения с вашей стороны, – проговорил он хладнокровно.

– Бесстыдный… – продолжал министр с раздражением.

– Барон Флери, я убедительно прошу вас быть сдержаннее, – князь прервал его, повелительным жестом поднимая руку. – Оставьте этого человека говорить – я хочу сам убедиться, действительно ли партия ниспровержения существующего порядка и ненависть…

– Так называемая партия ниспровержения существующего порядка в стране, управляемой вашей светлостью, не имеет ничего общего с данным обстоятельством, – проговорил, дерзко прерывая его, португалец. – Что же касается ненависти, о которой упоминает ваша светлость, то не могу не признаться вам в моей глубокой, бесконечной ненависти к этому человеку!

И он указал на министра, который ответил ему презрительным смехом.

– Да-да, смейтесь! – продолжал португалец. – Этот презрительный смех раздавался в моих ушах, когда я вынужден был бежать из отечества! С мыслью о мщении уехал я за океан. Палящее солнце юга, а затем рассказ несчастного Эшенбаха, не сумевшего до последней минуты примириться со своей совестью, постепенно довели эту мысль до мании. Этот лист бумаги, – он указал на завещание, – также должен свидетельствовать против этого человека, надругавшегося над моим бедным братом, ввергнувшего в нищету двух ни в чем не повинных людей… И все потому, что он прельстился женой Урия…[14] Повторяю еще раз: я возвратился сюда единственно, чтобы отомстить. Но это пламя потухло в моей груди, ибо недавно чистое, благородное существо убедило меня, сколь нечисты были мои стремления… И если я теперь продолжаю последовательно идти к своей цели, другими словами, если я сброшу вас с высоты вашего абсолютного владычества, то главным мотивом, побуждающим меня стремиться к этому, есть желание уничтожить бич моего несчастного отечества!

Князь застыл, пораженный как громом невероятной смелостью этого человека, министр же порывался к звонку, как будто он был в своем бюро, а за дверью целая толпа полицейских ожидала его приказаний.

Холодная улыбка промелькнула на губах португальца. Он вынул маленький пожелтевший клочок бумаги, который также должен был служить доказательством в обвинении этого человека.

– Ваша светлость, – обратился он к князю, – в ночь, когда принц Генрих лежал на смертном одре, один человек отправился в А., чтобы призвать князя для примирения с умирающим. Грейнсфельд лежал в стороне, но всадник оставил шоссе, ведущее в А., и поехал по дороге к замку, где графиня Фельдерн устраивала в тот вечер большой маскарад. Среди бала к графине вдруг подошел человек в костюме домино и сунул ей в руку эту записку. Она выронила ее у постели принца, а господин фон Эшенбах поднял и сохранил.

В эту минуту министр вне себя бросился на португальца, пытаясь вырвать у него из рук бумажку. Но старания его были тщетны – одним движением португалец отстранил от себя нападающего и передал записку князю.

– «Принц Генрих умирает, – прочел его светлость глухим голосом, – и выразил желание примириться с княжеским домом. Поспешите, иначе все напрасно. Флери». Несчастный! – князь бросил к ногам министра записку.

Но этот человек все еще не хотел считать себя погибшим. Овладев собой, он поднял бумажку и пробежал ее глазами.

– Неужели ваша светлость вследствие подобной жалкой инсинуации захочет осудить верного слугу своей фамилии? – спросил он, тыча рукой в бумагу. – Я не писал этой записки, она поддельная, клянусь!