Народ на войне - Страница 17
Говорят, плакал будто царь-то, как сымали. «Что я, – говорит, – теперь делать стану? Ничему-то, окромя царствовать, я не обучен».
За границу нам царя пускать нельзя, у него там сватья-зятья. Выплачет подмогу – опять воевать. А нам некогда.
Царица-то уж как нежна, а всякими бабьими словами заругалась. Только на нее депутат как цыкнет – она и собралась.
Дети у них балованные, носа сами не утрут, теперь туго будет.
Видно, не по времени теперь цари. Все разом: ах, ненадобен, и не стало царя.
За стенами в красных палатах жили, народу царя, словно икону, показывали. Так на нем ни пятнышка не приметить было. А теперь война-то его под самый нос подсунула: на, мол, крестьяне, смотри, что это за чучелок воробьиный ото всякого ветру рукавом машет. А куда нам такой?
Царя сняли, ха, уж коли Господь попустил, так нам не противиться, мы покорные…
Царя сняли, теперь бы попа снять. Одним корнем соки тянули. Я-то не грозен и даже прежде думать так не умел. А теперь велели думать, сам себе голова, вот и такая дума не страшна.
И где ж это, братцы, царски сберегатели подевались? Бывало, через всю Россию с медалями пеньков понаставлено, как царю куда дорога лежала. Да без корня-то и пень не опора.
Мутят нас, работает враг, царя вон жалеют. Он, мол, хотел, да другие будто не позволяли. Ишь ты, какой младенчик. Ему не позволишь… Он у народа-то, почитай, лет сорок на шее сидел, вот и отвык на свои-то ноги становиться. Ничего, коли времени дадут – выучится.
Царь, говорит, это дуб большой, ветвистый. Ветки те – министры да князья разные управляющие. Дуб-то свернете – обломятся и ветки, люди нужные да большие. А тот ему: с корнем дуб тот выкорчевать, ни желудя не оставить. Оплел корнями землю, последние соки тянул. А ветками солнца лишал. Ненадобен нам дуб такой и ветки его гибельные. Свое взрастим.
Вот бы знать, как у нас на деревне царя провожают. Занятная это штука – деревня. Где стена – там на царе ордена. А думаю: и туда толк дошел.
По сказкам хорошо было, а по правде-то, бывало, перетолкуем, и видать – не по деньгам нам царь.
На верхах душеньки раззорливые. Эдаких без денежек для себя не позаведешь. Вот и проворовались.
Говорили, танцы царь любил. Да не сам плясал, а Распутина со знаменитой плясуньей польки танцевать заставлял и на них, на двоих, всю казну растратил.
Польская девица-артистка при царе в любовницах жила. Из-за нее царь-то и приказал Распутина убить, приревновал. А сам выехал, будто не его дело.
Думаю я, теперь все цари облетят, словно лист сухой. И бури не надо, коль на них зима пришла.
Легкое дело – триста лет. Отсосали свое. Тут ничье дело. Сами пережрались до отвалу.
Жили-были царь с царицей. Всего у них через силу много. Соскучились с перебытков разных. «Подавай ты нам, – говорят, – во дворец царский сермяжного самого мужика со смердьими словами. А то князья-графы нам до некуда тошны стали». Вот и пришел Гришечка и так их царские утробы распотешил, что уж всего им для Гришечки того мало: «Гадь, Гришечка, на наши царские головы». Призавидовали тут графы и князи, Гришечку заманили и убили. А чудо было – царя с престола свалило.