Над пропастью по лезвию меча (СИ) - Страница 13

В открытое окошко избы было видно как бабушка, перебирая вещи, ищет альбом. Торшин и Ивлев сидя за столом молчали. Торшин чувствовал как медленно, подкатывает тошнота, от усталости, жары, выпитого самогона, кружилась голова. Торшин сглотнул и, не справившись с рвотным позывом, резко вскочил и, побежал за угол избы.

Когда вернулся, бабушка, разложив на столе старый обтянутый выцветшим бархатом альбом, рассказывала:

— Отец мой молодой мужик еще, — бабушка показала на карточку, где была сфотографирована, группа крестьян, в центре в плотной суконной поддевке, обутый в хромовые сапоги стоял крупный мужчина, — он мне, рассказывал, что когда городской с аппаратом приехал, то купец тутошний, всех кто на него работал и, повелел на карточку снять. Вот батька, мой, — старуха показала пальцем, на стоящего слева молодого парня.

— А как зовут его?

— Кого милый? Отца моего?

— Нет, купца этого.

— Ефимов, он лесом торговал, с дочкой его Дашкой подружками были.

— А сыновья были у него?

— У кого? У отца моего, были, как не быть, были у меня братья, трое было.

— Да нет бабушка, у купца, сыновья были?

— Дай-ка припомнить, — вспоминая, старуха пожевала, бесцветными губами, — были, двое было, старший Антон, шустрый такой мальчонка был, а младший, как звать и не припомню, хворал все.

— А фотографии детей Ефимова, у вас есть?

— Откудова, да зачем они мне? Ты вот сюда милый посмотри, вот свадьба моя, видишь, какая я молодая и красивая была, рядом муж мой, убили его в войну, и братьев моих поубивали, в деревне после войны почитай одни вдовы, и остались, двое мужиков только вернулись, да все израненные, не работники, вот мы бабы одни детей и поднимали.

Фотографии, фотографии смотрят с них люди кто напряженно, кто улыбается, мужчины, женщины, дети. Маленькая история, большой семьи, история страны. Вот этот снят до революции, до первой мировой, как смешно одет, босой, но в картузе. «Отец мой. Убит в германскую, — вздыхает старуха, — мать моя криком кричала. Чем я вас кормить то буду, сиротки мои, по миру пойдем. Не пошли». Косоворотка, домотканые штаны, фуражка блином со звездочкой, напряженно смотрит с карточки, красноармеец. «Это мой дядька, младший брат отца, значит, — поясняет старуха, — убит в войну гражданскую, а других дядьев, что против продотрядов выступили, чекисты расстреляли». Ивлев отвел глаза, а старуха все рассказывала, показывая на фотографии: «Муж с братьями своими, все на фронтах полегли, убили их, значит фашисты, а женам только дети да похоронки остались». Немолодая женщина в окружении молодых мужчин, так похожих на нее упорным взглядом и спокойной улыбкой. «Это мои, — с гордостью, показывает своих детей мать, — одна их подняла, выучила, в люди вывела, сейчас в городе живут, пишут, приезжай мама, да куда я из своего дома поеду, я хозяйкой привыкла быть, а там жены у сыновей, чего я чужую жизнь заедать буду, а внуки каждое лето приезжают».

— Бабушка, а про Ефимова, кто еще знать может? — поинтересовался Ивлев.

— А зачем он вам? — насторожилась старуха, — ну был купец, да сплыл, сколько лет уж прошло. Не знаю, я ничего, — твердо закончила она.

— Да вы бабушка не бойтесь, — стал вдохновенно фантазировать Торшин, — Ефимов, что у вас тут жил, старший брат деда моего, вот я как сюда в командировку поехал, так и подумал, может из родственников кого встречу, интересно как у них судьба сложилась.

— Ну, надо же, интересно ему, — старушка развела руками, потом поджала губы и усмехнулась, — тому черт не нужен, кто его за плечами носит, — почти дословно процитировала она Гоголя, — вон твой родственник в тени отдыхает, — и показала на пьяного в умат, шофера.

— Он что Ефимов? — удивился Торшин.

— Ефимов не Ефимов, а твой родич точно, — рассмеялась старушка, — Купец то, хоть и женатый был, и дети у него, а большой ходок по бабам был. Колькина бабка, еще до войны первой, загуляла с ним, муж то ее, на заработки уехал, а купец подъехал, видали люди как он к ней хаживал, мужа нет, а брюхо растет. Муж приехал, люди добрые ему все и рассказали, да он и сам видел, что живот у жены не от ветра надуло. Поучил он ее как положено, да снова в город уехал, а там и пропал, в деревню больше не вернулся. Матрена родила мальчонку, да к родителям в соседнюю деревню уехала, только от позора не уедешь, все знали, что мальчонка приблудный. Вот этот мальчонка и есть Колькин отец, твой братец значит. Вот у него про Ефимова и спроси, куды он и семья его делись. Ладно, заболталась я с вами, а дела стоят, ну что из альбома брать будете?

Ивлев купил фотографию, где группой были изображены купец Ефимов и его работники, пообещал, старушке переснять и вернуть. Торшин расплатился за угощенье.

Подошли к грузовику. Пьяного Кольку взяли под белые руки и, закинули в кузов, тот захрипел, не открывая глаза, заерзал, поудобнее устраиваясь на досках кузова и, снова безмятежно захрапел. Торшин сел рядом с ним. Ивлев устроился в кабине, сел за руль, газанул, и покатили. Покатили к Кольке домой, в соседнюю деревню, адрес им старушка сказала. У речки остановились. Искупались сами, привели в чувство Кольку.

— Жена! Гостей принимай, — закричал из кузова Колька, когда машина остановилась у его дома.

— Сейчас! — молодая женщина вышла из дома, — Только матери твоей скажу, что ты сам пьяный и собутыльников домой тащишь. Мама идите сюда, Коленька с друзьями приехал! — позвала она.

— Ой, — съежился Колька, — ребята лучше поехали отсюда, — предложил он Ивлеву и Торшину.

Сбежать не успели.

— Ирод! — пожилая мощного сложения женщина вышла на крыльцо, — Вечер еще не наступил, а ты уже готовый, — густым басом закричала она. Торшин содрогнулся. Колька уменьшился ростом. Ивлев не стал выходить из кабины. — Господи! Долго он над нами издеваться будет? — обратилась к небесам женщина с вопросом. И вероятно, получив только ей слышный ответ, подбежала к машине, протянула руки к кузову и мощным борцовским движением, сгребла Кольку, Торшин и ахнуть не успел, как тот оказался на земле. Скрутила сыночка, потащила к дому. Обернулась к оставшимся, приказала, — марш отсюда, и чтобы духа тут вашего не было. Пьяницы!

— Да мы мамаша… — попытался оправдаться Ивлев, но женщина, зашвырнув сына в дом, повернулась к ним, по-бойцовски подвернув рукава, старенькой кофты, двинулась навстречу непрошеным гостям.

Комитет государственной безопасности в лице своих сотрудников, позорно капитулировал, и бежал, оставив поле битвы за разъяренной женщиной.

— Вот таких баб, надо на военных парадах, вместо танков показывать, — с восхищением сказал Ивлев, — вот она истинная русская силушка.

— Надо Кольку выручать, — проявил мужскую солидарность Торшин, — пили, то вместе, как бы они его не забили.

— Раз бьют значит любят, — захохотал Ивлев, — пошли на второй приступ.

Подошли к дому, вежливо постучались в дверь. Открыла мощная женщина Колькина мать, — Вот я сейчас ухват возьму, — приветствовала она гостей.

— Да мы тетенька, только, спросить, — заюлил Ивлев, — а Колю, вы зря, ругаете, ну выпил чуть, разморило на солнце, с кем не бывает.

— Ишь адвокат выискался, а то я сына своего не знаю, — усмехнулась женщина, спросила, — да вы кто будете, раньше я вас не видела.

— Мы из областного музея, — представился Торшин, — собираем материалы об истории области.

— Из музея? Ври больше, — женщина нахмурилась, внимательно осмотрела визитеров, — Ты, на рожу свою глянь, за три дня корова не обгадит, а в музеях женщины тихие работают скромные. Мужиками у нас в музеях и не пахнет.

— Могу удостоверение показать, — предложил Торшин, и достал удостоверение, только по ошибке, не то показал, спохватился, да поздно.

— Комитет государственной безопасности, — прочитала женщина тисненые на обложке слова, изменилась в лице, — Коля ничего такого не делал, ну выпьет чуток, ну анекдот расскажет, а так комсомолец и передовик, — стала она защищать сына.

— Да мы совсем по другому поводу, — Ивлев укоризненно, посмотрел на Торшина, перешел на казенный тон, — Вы не волнуйтесь гражданочка, мы с Колей случайно встретились, видим, водителю худо стало, решили помочь ему машину отогнать. Вы про нас никому ничего не говорите, мы так проездом по своим делам.