На верхней границе фанерозоя (о нашем поколении исследователей недр) - Страница 18

Прошли запланированные десять дней, потом еще неделя, а «Аквамарин» так и не пришел. Запасы продуктов, рассчитанные на 10–15 дней, иссякли. Мы делили одну банку тушенки в день и полкило риса на десятерых. Поступила информация, что «Аквамарин» задержится еще на пару недель. Надо было что-то предпринимать, имея ввиду, что в заброшенной деревне, кроме нас, никого не было.

Тут-то и понадобилось организующее начало и опыт заядлого охотника и рыболова – старшего инженера Гарнольда Лукьянова, на попечение которого мы фактически и остались – несколько неопытных студентов. Во-первых, слава богу, наступил пик короткого северного лета и начался грибной сезон, а во-вторых – охота и рыбалка. Грибов разных видов, особенно подберезовиков и подосиновиков росло столько, что их не надо было специально искать: вышел за калитку метров на сто и набрал тут же сколько надо, будто на своей грядке. Гарнольд научил нас не только варить и жарить их по-особенному, но также правильно сушить и мариновать, В результате в тот сезон я съел столько грибов, что потом несколько лет не мог на них смотреть. Охота не принесла сколько-нибудь заметного разнообразия в рацион. Кроме мелкой птицы неизвестных названий с подозрительными вкусовыми качествами ничего не было. Зато рыбалка была на славу. На моторном ботике мы уходили в многочисленные малые протоки, на которые разбивалась Печора в своем устье, и там, в тихих заводях, ловили рыбу в огромных количествах на простую удочку. Тут же на берегу в котелке варили тройную уху. Тройная означает то, что в одном и том же бульоне варится три партии рыбы. Сначала отбирается самая мелкая, тщательно отваривается и выбрасывается, если нет поблизости кошки или собаки, которым можно ее скормить. Затем в том же бульоне варится еще одна партия рыбы чуть покрупнее, которую ждет та же участь быть выброшенной. И, наконец, в последнюю очередь отбираются для варки крупные куски наиболее ценных пойманных рыб, уже оставляемые в ухе, которую мы затем с удовольствием уплетаем.

Поскольку съесть такое количество рыбы быстро невозможно, то после рыбалки следовало значительную часть улова переработать и заготовить впрок, поскольку никаких холодильников при отсутствии электричества не имелось. У нас, конечно, был маленький дизельный «движок», обеспечивающий один киловатт мощности, но запускали мы его только в случае крайней необходимости, когда это требовалось для работы, В тех условиях полярной тундры, в которой мы находились, у нас осталось два способа, которым нас также обучил Гарнольд Лукьянов, – вяление и копчение.

В первом случае после предварительной непродолжительной засолки надо было вывесить рыбу в хорошо проветриваемое сухое место, чтобы она быстро высохла до состояния привычной нам воблы. Главная трудность тут была в том, чтобы не позволить назойливым мухам отложить яйца, что привело бы к появлению в рыбе личинок мух и быстрой ее порче. Вторым доступным способом было копчение, которое, как и в первом случае, начиналось с предварительной непродолжительной засолки. В земле вырывали неглубокую канаву длиной метра два и перекрывали ее сверху досками или кусками фанеры, присыпая затем землей. С одной стороны образовавшегося горизонтального дымохода разводили костер, а с другой ставили бочку без дна. Нанизанную на веревках рыбу на горизонтальных деревянных жердочках опускали в бочку и накрывали все это обычным мешком. Через пару часов рыба горячего копчения была готова. Особенно вкусным и сочным получался обычный речной окунь, который в здешних местах был чаще всего весьма крупным. Ничего более вкусного в магазине не купишь даже и сейчас. Щуки и сороги явно уступали ему по вкусовым качествам. Для того, чтобы получать рыбу холодного копчения, надо было удлинить дымоход, понизить температуру и поддерживать костер в тлеющем состоянии более суток. Соблюсти такую технологию в тундровых условиях было невозможно.

Так мы прожили еще пару недель. Что и говорить, многим полезным в жизни хитростям мы научились за этот месяц жизни на Печоре.

Долго ли, коротко ли, но пришел наконец «Аквамарин» – маленькое суденышко, переоборудованное из бывшего водолазного бота водоизмещением не больше 200 тонн. А с ним и второе судно, чуть покрупнее – «Сазан», переоборудованный из бывшего СРТ – среднего рыболовного траулера. Нас распределили по судам: меня с Леней Зимаковым – на «Аквамарин», а Сашу Череповского с Васей Поповым – на «Сазан». «Аквамарин» как судно, приспособленное для работы на мелководье с осадкой два метра, взяв нас на борт, остался работать неподалеку, в Печорском море, на Дресвянской структуре, а «Сазан» ушел подальше, в сторону Новой Земли, Недели через две мы тоже пошли в ту сторону, чтобы подзаправиться из его топливных танков, и где-то у полуострова Гусиная земля (южная часть Новой Земли) встретились борт к борту и вновь повидались с Васей и Сашей.

Из персонала на «Аквамарине» запомнились тогда старший оператор Слава Туманов, колоритный пневматик и матершинник Саня Мамченко и еще – спившийся бывший учитель английского языка Гена, с которым мы всегда были вдвоем на спуско-подьемных операциях с сейсмической косой. Ввиду недостатка места на судне жил я, расставляя на ночь раскладушку, в помещении лаборатории, где стояла сейсмостанция. Штормов особых не было, в отличие от предыдущего года. Напротив, в теплые денечки свободные от вахты члены экипажа собирались на верхней палубе, оголяясь до пояса по крайней мере в полдень, когда становилось совсем тепло. Но это продолжалось лишь несколько дней короткого полярного лета.

Работы в старт-стопном режиме с донной косой на мелководье сильно отличались от обычной морской сейсморазведки с плавающей косой, большое значение приобретало умение маневрировать скоростью судна с подматыванием и отпусканием сейсмической косы с помощью барабана лебедки во время движения. Производительность работ по километражу была в несколько раз ниже и в свою очередь стоимость одного километра профиля в несколько раз выше, чем при обычных работах. Мой полевой опыт морского сейсморазведчика продолжал быстро пополняться, К тому моменту вместе с предыдущей практикой я уже участвовал практически во всех известных видах сейсморазведочных работ: инженерной сейсмоакустике, КМПВ, МОВ ЦЛ, МОВ ОГТ, как на открытой воде, так и на мелководье, не говоря уже о набортных гравимагнитных измерениях. Не знаю, имел ли кто еще в силу складывающейся уже тогда специализации, столь разнообразный производственный опыт. Конечно, это все благодаря тому самому Николаю Николаевичу Трубятчинскому. И, видимо, уже тогда у меня закладывалась привычка в своих исследованиях захватывать как можно более широкий круг вопросов, чтобы лучше научиться понимать даже частную проблему и ее место в общей иерархии научных и практических ценностей. Увы, если работать слишком узко, как учит современный стиль образования, можно «за деревьями не увидеть леса». Заметьте, все виды работ выполнялись полностью с использованием отечественного оборудования, а результаты по качеству ничуть не уступали тогда зарубежным аналогам. Сейчас, к сожалению, все аналогичные работы даже в российских компаниях делаются только на импортном оборудовании.

Вскоре мы с Леонидом вернулись в Мурманск, в то время как Вася с Сашей оставались в рейсе на «Сазане», Мы уже подумывали было о возвращении в Москву, как вдруг нам предложили пойти в двухнедельный рейс на «профессоре Куренцове». Да, на том самом, на котором в предыдущий год мы ходили на Шпицберген. Отказаться было невозможно, т. к. лучшего геофизического судна в Советском Союзе тогда еще не было. Судно стояло в той самой бухте Порчниха на Кольском побережье и добираться туда пришлось несколько часов по бездорожью, трясясь в кунге геофизического внедорожника ГАЗ-66. «Куренцов» немного изменился за год и встретил нас стоящим у причала со слегка «подбитой» скулой и поцарапанной от неудачной швартовки и замазанной суриком щекой. Что и говорить, наши мореходы особенно не церемонились с новой техникой. «Ничего, – говорили они, – то был граф Куренцов, а теперь это нормальная рабочая лошадка». Действительно, парадный лоск слетел, но теплоход был в полном порядке.