На рейде "Ставрополь" (СИ) - Страница 30

Реже с "Варяга" несется

К ворогу грозный ответ...

"Чайки, снесите отчизне

Русских героев привет.

Миру всему передайте,

Чайки, печальную весть:

В битве врагу мы не сдались -

Пали за русскую честь!

Мы пред врагом не спустили

Славный андреевский стяг,

Сами взорвали "Корейца",

Нами потоплен "Варяг"!

Смолк последний аккорд, матросы молча сгрудились вокруг боцмана. Молчание затягивалось, и Корж, почувствовав это, попросил:

- Давай, Ванюшка, еще что-нибудь повеселее бы, а?

Боцман согласно кивнул головой, и вдруг, резко встряхнув гитару, запел снова, на сей раз веселую и раздольную, словно Волга-река, песню:

Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке

Сизый селезень плывет.

Ой, да люли, ой, да люли,

Сизый селезень плывет...

И снова дружно и надежно подхватили песню, и снова долетела она до берега, останавливая прохожих на сей раз уже не грустью своей, но своей бескрайней, беспредельной удалью. Посветлели и лица самих матросов, спряталась усталость. Шмидт смотрел на поющих и невольно думал о том, какая все же великая, неизбывная сила заключена в русской народной песне! И нет рубежей для этой силы, нет никаких границ ее возможностям...

Прошло еще два месяца. Запасы продовольствия вновь начали таять. Пришлось количество хлеба ограничить ста граммами на человека в сутки. Дождевой воды, собираемой в бочки, хоть и хватало, но она почему-то на удивление быстро протухала и становилась не пригодной к употреблению. И тогда приходилось до следующего дождя урезать норму, нетерпеливо поглядывая на небо: опять беспорядок в небесной канцелярии!

- Ничего, товарищи матросы, ничего, - утешал Шмидт команду, спускаясь в кубрик. - Конец, чует мое сердце, совсем близок. Гораздо ближе, во всяком случае, чем вы думаете.

При этом он сделал загадочный вид, и всем казалось: капитан знает что-то такое, о чем даже и не подозревают другие. Но капитан, к собственному великому сожалению, не знал ровно ничего. Как и все, встречая радиотелеграфиста, он безмолвно смотрел на него. А тот в ответ, неизменно молча пожимал плечами...

А рацион питания между тем сужался и сужался: кончились жиры - пришлось отказаться даже от жареной рыбы. Вареные же бычки, скажем прямо, имели вкус отвратительный, напоминавший случайно попавшее в рот во время купания мыло. Кстати, мыло тоже кончилось, и мылисьс помощью привезенной с берега жирной коричневой глины. Получалось хоть и плохо, но все-таки мылись. Запасы солонины тоже вышли, и заменить ее было, естественно, нечем. Матросы, правда, приноровились постреливать из винтовок чаек, но их мясо было жестким, неприятным на вкус, отдающим несвежей рыбой.

Вышли и запасы медикаментов, и когда людям случалось болеть, лечить их было нечем. Последнее обстоятельство в условиях крайне нездорового климата особенно беспокоило Шмидта. Он пытался приобрести кое-что из самых необходимых лекарств на берегу, но хозяин единственной аптеки категорически отказал ему, ссылаясь на строжайшее распоряжение властей ничего не предоставлять русским морякам. И капитан, положившись на волю провидения, с ужасом ждал чего-то страшного и неизбежного. Чего именно - он, конечно, не знал. Но предчувствие какой-то близкой и неотвратимой беды ни оставляло его ни на минуту, даже ночью.

И беда эта пришла опять. Часа в три, он только-только сменился с вахты и прилег отдохнуть, в дверь каюты сильно постучали:

- Август Оттович, бога ради, скорее... Сендецкий помер!

Он вскочил на ноги, уставился невидящим взглядом в посеревшее лицо стоящего на пороге боцмана:

- Как же это?.. Как это так - помер?!

И, наверное, было в этом его вопросе столько непривычной для капитана растерянности, что Иван счел своим долгом хоть как-то успокоить его:

- Ничего, Август Оттович, ничего страшного, - забормотал он. - Не холера, не оспа... Просто взял Сендецкий, да и того... помер. Обыкновенно даже очень как-то помер.

У Сендецкого уже несколько дней была высокая температура, и фельдшер нашел у него воспаление легких. Он сам смотался на берег к врачу-колонисту с просьбой выделить хоть немного необходимых медикаментов. Но тот улыбался сочувственно и отрицательно в ответ на все мольбы и просьбы мотал квадратной безволосой головой:

- Ноу, мистер, ноу...

После похорон умершего матроса - уже вторых похорон на "Ставрополе" - настроение у Шмидта упало еще больше. Он опасался самого худшего: какой-нибудь эпидемии на борту. В этом не было бы ничего удивительного: к ослабленным, голодным людям охотно цепляется любая хворь. От плохого питания почти у всех начались острые колики, у самого Шмидта шатались все до одного зубы, началось желудочное кровотечение. По временам он чувствовал, как темнеет вдруг в глазах и силы быстро оставляют его. Тогда, чтобы не потерять сознания, он торопливо удалялся в каюту: если что случится, так не на виду у команды. Там, в каюте, с тяжело бьющимся сердцем падал на постель, чувствуя, как прилипает к покрывшемуся холодным потом телу рубашка.

Семнадцать месяцев уже прошло со дня побега "Ставрополя" с владивостокского рейда. Будущее многим из команды рисовалось в самых мрачных, самых безвыходных тонах. Но, несмотря на это, Шмидь все-таки чувствовал: ждать, и взаправду, осталось немного. В этом его лишний раз убеждало и то, что в порту ни разу больше не показались меркуловцы, да и вообще всякого рода провокации против русских судов прекратились. Видимо, их недоброжелателям просто-напросто некогда. Видимо, несмотря на упорное молчание эфира, Красная Армия все-таки теснит к океану белые части...

И Август Оттович с нетерпением ожидал момента, когда войдет к нему в каюту Целярицкий и скажет, сияя улыбкой:

- Получена ридиограмма! Во Владивостоке установлена Советская власть!

Вот тогда он, капитан, застегнет на все пуговицы и торжественным голосом отдаст приказание:

- С якоря сниматься!

А звонкий голос боцмана подхватит:

- По ме-е-е-стам сто-о-оять!..

Поднимет пары "Ставрополь" и возьмет курс к родному дому, дорога к которому оказалась такой трудной и долгой:

- Полный вперед!

И такой день действительно наступил. Только весть о нем Шмидту принес вовсе не радиотелеграфист Целярицкий.

Домой

Поздним вечером 1 ноября 1922 года с берега неожиданно прибыл маленький чрезвычайно вежливый китаец. На ломаном английском языке он попросил встречи с капитаном. Низко поклонившись Шмидту, прижал руку к сердцу:

- Его превосходительство господин комендант порта просит ваше превосходительство принять его превосходительство завтра в десять часов поутру.

От этих "высокопревосходительств" и просто "превосходительств" Шмидт даже поморщился. Очень хотелось отказать китайцу в просимой аудиенции, ответить поступком на поступок - ведь он в свое время отказался впустить Шмидта в свой дом. Что же понадобилось высокопоставленному гостю на борту русского парохода? Новость была не менее чем сногсшибательной. За всю почти восемнадцатимесячную стоянку в Чифу коменданта порта никто из русских не видел даже в глаза. Говорили: болен, уехал, занят, болен, уехал... И вот - пожалуйста, господин комендант собственной персоной! Только благоволите принять!

В шесть утра Шмидт объявил приборку палубы, которую вскоре трудолюбивые матросские руки выдраили тугими швабрами до цвета яичного желтка, подкрасили ватерлинию, подновили обводку дымовой трубы.

И ровно в десять к борту пришвартовался большой катер с гостем. Сам он - невысокий, пожилой и некрасивый китаец с торчащим, словно у беременной женщины, животом довольно проворно вскарабкался по трапу и вяло пожал руку капитану. Говорил он по-английски совершенно свободно, как истинный англичанин.