Мужчины любят грешниц - Страница 29

Невольно вспоминаю Колдуна, о котором она хотела написать, а я не позволил. Я не позволил, но это ничего не значит – Лиска, упертая и самоуверенная, вполне могла ослушаться. Ослушалась, как оказалось. Ну и что? Ему не привыкать, я уверен, что о нем писали не раз, и не всегда восторженно. За такие слова, как «шарлатан» и «аферист», в наше время не убивают. Что можно было о нем узнать? Что он убийца? Убивает своих почитателей время от времени? Кладет на них дурной глаз? Доводит до чахотки и судорог?

– А те бумаги, что остались у тебя, ты читал? – спрашивает Рената, и я вздрагиваю.

– Они были у следователя, мне их потом вернули. Я их не читал. Поверь, менты бы ничего не пропустили. Понимаешь, у нее были другие интересы – она познавала мир, фантазировала, видела его, как стрекоза…

– Стрекоза?

– Где-то я читал, что у стрекозы сетчатые глаза, и каждая ячейка видит отдельную картинку. Вот так и она. Какие там разоблачения…

– Нужно еще раз поговорить с Ольгой. Позвони ей!

Я и сам собирался. Позвонить, встретиться и спросить… Кто она и чего добивается. У Алиски не могло быть такой родственницы, она никогда о ней не упоминала, вся ее коротенькая история как на ладони: мама умерла, когда ей исполнилось шестнадцать, отца она не знала, помогал ей друг матери, семейный мужик. Поначалу я думал, что между ними что-то было, но когда увидел его, понял, что ошибался. Простой добродушный дядька, она звала его дядя Паша. Разве люди не могут помочь друг другу просто так? Дать задаром, а не за выгоду? Он, когда бывает в городе, звонит, заходит, мы сидим и разговариваем под водку. У него ферма в районе Зареченска и интерес к политике, и нам всегда есть о чем поговорить: то банковский кредит, то международная обстановка. Эта Ольга – чужая, ее облик – фальшь, ее слова – ложь. Что она может знать? И откуда вообще она взялась? А если знает, то пусть скажет!

Я звоню, но безуспешно. Автоответчик предлагает оставить сообщение. Я называю себя и прошу перезвонить. Я ввязался в игру и сделал первый шаг. Вернее, второй уже – первым была старуха из моего бывшего дома. Теперь ждем ответного хода…

Старуха сказала: это тебя хотят извести. Враг. Враг? Хочет извести? Хотел извести? Когда хотел? Тогда и хочет до сих пор? Кому я мешаю? Бред.

– Их видели вместе, – говорю я, хотя не собирался. Таково действие на меня Ренаты – я снова говорю то, чего не собирался. Подсознательно полагаюсь на ее странноватую логику – а вдруг сверкнет алмазом истина!

– Алису и… Илью Заубера?! – Рената даже привстает в волнении. – Не может быть! Кто видел?

– Не знаю. Казимир сказал кто-то. Так ему передали, какая разница кто…

– Она написала «прости меня»! – вспоминает Рената. Она уже все поняла – бедная девочка влюбилась, и от любви… Так думали тогда многие.

– Она написала «я никого не виню». Не вяжется.

– А может, как раз вяжется – он ее бросил, но она его не винит.

– И сообщает об этом мне?

Рената пожимает плечами. Она мучительно соображает, на лице – вдохновение, рот приоткрыт. Я беру ее руку, целую.

– Пошли ужинать.

На работе горячка, новый клерк перепутал документы – крик, суета, обвинения, проклятья. Я чувствую испарину вдоль позвоночника, голос сел от разборок, но настроение впервые за последние дни поползло вверх. Я начисто забыл о компакте и письме, отложив их в угол памяти. Мои метания кажутся мне ненужной истерикой, и я уже удивляюсь своей бурной реакции. Так после взрыва наступает оглушительная тишина. Психика человека защищает себя.

Звонок мобильника заставляет меня вздрогнуть.

– Вы хотели поговорить, – шелестит бесполый голос ниоткуда. Ольга! – Где и когда?

Должен быть смысл во всем. В жизни, в работе, пробуждении по утрам и утренней чашке кофе. Так устроен хомо сапиенс. Этого требует его разум. Этого требует разум человека разумного. Раз разумный, значит, разум – даже в утренней чашке кофе. Женщина, называющая себя Ольгой, сидела перед венецианским зеркалом. По обеим сторонам от зеркала горели мощные светильники. Она разговаривала сама с собой в их беспощадном свете, шевелились бескровные губы.

– Нужно платить долги, – раздельно произнесла она. – Каждый должен платить. Ничего нельзя оставлять. Долгов много. Жизнь длинная, накопилось. Нужно прощать чужие… если хватит сил, и платить свои. Ничего не оставлять перед уходом. Ничего не прятать. Вытащить все. Все! Чистый лист. Подвести итоги. Хотя бы те, которые можно подвести. Попытаться успеть подвести».

Она хмыкнула, оценивая пафос – подведение итогов! Пошлость, пошлость… Мелодрама. Какая разница? Ничего не изменить. Не только в прошлом, но и в будущем. Она разглядывала себя в зеркале с любопытством и отстраненно, бормотала неразборчиво о долгах, наказании и прощении и все трогала лицо длинными узловатыми пальцами. И вдруг вскрикнула и ударила кулаком в холодное серебристое стекло, глухо застонавшее в ответ…

…Дядя Паша долго думал, хмурился от напряжения. Мне казалось, я вижу, как он шевелит губами, пытаясь вспомнить.

– Нет, – сказал он наконец, – не припомню. Не было у них никого, я же все про них знаю, точно не было. И не помогал никто. Говоришь, Ольга ее зовут? Может, родственница Алискиного отца, хотя вряд ли. Не было никого, я бы знал. А чего ей надо?

Чего ей надо? Вопрос. Не знаю.

– Я получил письмо…

Ольга уставилась вопросительно.

– Письмо Алисы.

Она молча продолжала смотреть.

– Это вы его послали? – спросил я.

– Нет. – Она не поинтересовалась, о чем письмо, и в этом была странность, резанувшая меня.

– Хотите прочитать?

Она неуверенно кивнула. Я достал письмо, протянул. Она взяла его осторожно, поднесла к глазам, но читать не спешила. Взгляды наши встретились.

– Вы понимаете, что это значит? Кто-то семь лет держал это письмо у себя, а теперь почему-то решил отдать. Письмо адресовано мне, и непонятно, как оно попало к этому человеку. Вам ничего не известно?

Я не надеялся, что она знает. Я вообще не понимал, что она затеяла и чего добивается. Мне хотелось, чтобы она наконец высказалась, и письмо было поводом.

Она опустила глаза. Прочитала.

– Два момента… – сказала хрипло. – Она никого не винит и просит прощения. В письме, адресованном вам, она может винить или не винить только вас. В чем ваша вина?

Она смотрела выжидающе своими проваленными глубоко в череп глазами.

– Не знаю. Нет вины.

– Ни обмана, ни лжи, ни другой женщины?

– Нет. Я любил Алису. – Я чувствовал раздражение от необходимости оправдываться.

– Письмо прощальное, но это письмо не самоубийцы! – произнесла она с силой. – Понимаете? Она пишет «до свидания».

Я понял. Я и сам чувствовал диссонанс между словами Алисы и ее страшным поступком.

– Вы уверены, что письмо предназначалось вам?

– Там мое имя.

– Я имею в виду, что оно вообще кому-нибудь предназначалось…

Я недоуменно смотрел на нее.

– Это, возможно, запись из дневника, заготовка для рассказа, она ведь была журналисткой… Она примеряла роль, понимаете? Искала слова, пробовала на вкус. И тогда между ее гибелью и этими строчками нет никакой связи. В них даже смысла нет. Кроме того, там нет даты. Это могло быть написано когда угодно, и связывает письмо с ее смертью лишь наше воображение… – Она пожала плечами. – Мне ясно одно – это письмо не самоубийцы. Не знаю, какова цель человека, приславшего его… – Она замолчала.

Выглядела она еще хуже, чем в прошлый раз. Голос звучал глухо и слабо, дышала она с трудом.

– Кто вы? – спросил я. – Единственный человек, близкий Алисе, ничего о вас не знает.

– Дальняя родственница.

– Со стороны отца?

Она кивнула неуверенно, потом сказала:

– Это не важно.