Муслим Магомаев. Биография - Страница 16

Вообще, удивительно, как часто придирались к этой вроде как официально одобренной и многими любимой песне. Например, ее пытались запретить петь на правительственном концерте в Баку, потому что там должен был присутствовать главный инициатор антиалкогольной кампании член Политбюро Егор Лигачев. А все потому, что в песне есть слова «Сладку водочку да наливочку». Но конечно, упрямый Магомаев все равно ее спел, да еще и по своей привычке посмеялся над попыткой запрета – на крамольной строчке понизил голос до шепота, чем привлек к ней внимание всего зала. Но тогда он был уже так знаменит, что ему и большее сошло бы с рук. Поэтому все сделали вид, что так и должно быть.

Борьба с пьянством не раз принимала такие причудливые очертания, что остается только удивляться воображению ее идеологов. Например, когда Магомаев давал сольный концерт во Дворце съездов, ему велели убрать из программы арию князя Галицкого из «Князя Игоря» Бородина, потому что там есть такие слова: «Пей, пей, гуляй!» Руководство Дворца съездов не позволяло даже упоминать о распитии спиртных напитков в стенах своего учреждения. А уж когда развернулась антиалкогольная кампания, из радио– и телепередач исчезли все произведения, где было упоминание о спиртном. Запретили исполнять и знаменитую застольную из первого действия «Травиаты» Верди, и сцену в корчме из «Бориса Годунова» Мусоргского, и «Заздравную» Дунаевского, и бетховенское «Бездельник, кто с нами не пьет».

Увы, перегибов было много, крамолу искали абсолютно во всем – то ритм какой-то американский, то стиль напоминает что-то буржуазное (причем такое, о чем рядовые зрители даже не слышали, поэтому все равно не уловили бы сходства), а то и просто автор песни вдруг оказывался персоной нон грата, и опала распространялась на его песни тоже. Например, когда властям не угодил Евгений Евтушенко, запретили исполнять песню Бабаджаняна на его стихотворение «Не спеши». А когда Хрущев впервые услышал по радио знаменитую песню все того же Бабаджаняна, с которым Магомаев долго и удачно сотрудничал, на слова Дербенева «Лучший город Земли», он был ужасно возмущен: «Твист? О Москве?! Срочно снять!»

Репертуар артистов вообще строго контролировался, а уж когда они выезжали на зарубежные гастроли, тем более. Магомаеву обычно рекомендовали петь советские патриотические песни, идеологическое соответствие которых не вызывало сомнений. Зато вот у самого Муслима вызывало сильное сомнение, поймут ли иностранные слушатели «Бухенвальдский набат» или «Хотят ли русские войны». Но возражать было чревато, и он быстро выработал несложную и удобную тактику – выслушивал рекомендации, со всем соглашался, а пел то, что считал нужным.

Обычно эта тактика прекрасно срабатывала, но бывали и накладки. Однажды после гастролей в Финляндии ему серьезно попало за то, что он спел отрывок из мюзикла «Хелло, Долли». Оказалось, что в то время в хельсинкском порту стоял пришедший с визитом американский военный корабль. И Магомаева обвинили в том, что он исполнением американской песни поприветствовал американских военных моряков!

Хотя, надо сказать, за подбор репертуара его ругали все время. У публики и у чиновников были слишком разные взгляды на то, что должно звучать со сцены. А поскольку Магомаева то и дело приглашали на правительственные концерты, да и вообще он считался «правительственным певцом», обласканным властями, чиновники считали, что они вправе диктовать ему, что петь. Речь даже не о запрещенных и разрешенных песнях, а о выборе репертуара в целом. Магомаев любил объединять в одном концерте и оперные арии, и итальянские песни, и современную эстраду. Это-то и вызывало недовольство чиновников министерства культуры и прочих важных персон. Причем не только советских, что поделать, занудство – вовсе не наша национальная черта. Жаловался на него и лидер немецких коммунистов Вальтер Ульбрихт, которому показалось возмутительным, что на концерте в его честь после арий Фигаро и Мефистофеля Магомаев пел какие-то танцевальные песенки.

Его вызвали в ЦК вместе с министром культуры Азербайджана композитором Рауфом Гаджиевым, который разрешил это «безобразие», и строго запретили впредь вытворять подобное. Магомаев защищался, напоминал, как восторженно встретила такую смену жанра публика, как весело все танцевали. На что ему ответили, что публика вообще неприхотлива, вкусы у нее низменные, и ее реакция не показатель. И добавили (в какой-то степени резонно): «Если ты разденешься на сцене, публика будет еще больше реагировать».

Приходилось смиряться и для правительственных концертов выбирать более скучную программу, но на остальных Магомаев был верен своему принципу – сначала серьезные песни, потом эстрада. А когда его и за это ругали, он отговаривался тем, что на ситуацию надо смотреть с другой стороны – так к нему на концерты ходит много любителей легкой музыки, а поскольку он в первом отделении поет серьезные песни, им волей-неволей приходится приобщаться к классике. «Если из них хотя бы человек пятьдесят, пусть даже десять, уйдут заинтересованными классическим репертуаром, – говорил он Фурцевой, которой по долгу службы обычно и приходилось проводить с ним воспитательную беседу, – откроют для себя то, чего они никогда не слышали, я считаю, что это большая победа для меня… Для всех нас». Фурцева с ним соглашалась, и его на время оставляли в покое. До следующего раза.

Все случилось так стихийно, неожиданно. Но во всяком случае, я не упал в обморок от счастья. Все было нормально. Любой артист, который хочет стать суперпопулярным, известным, должен быть к этому готов. Это совершенно естественно. Все артисты всегда имели поклонников, некоторые – и тысячи, и миллионы. Почему это должно раздражать? Раздражает тебя, сиди дома и никуда не выходи. Не скрою, бывало, чтобы избежать особо шумных проводов, я садился после концерта в машину еще в самом Дворце спорта и выезжал сквозь освобожденный коридор. И это тоже естественно.

Летом 1969 года в курортном польском городке Сопот должен был состояться очередной, уже девятый Международный фестиваль эстрадной песни. И поляки попросили Фурцеву, чтобы от Советского Союза приехал именно Магомаев. Разумеется, их просьбу уважили, хотя сам Муслим не очень-то рвался в Сопот.

Я был против своего участия в этом фестивале: зачем мне, уже очень популярному у себя в стране певцу, куда-то ехать и соревноваться? Ни один уважающий себя певец на Западе, добившийся известности, не будет участвовать в конкурсах. Зачем, спрашивал я Екатерину Алексеевну, мне ехать в Сопот? Разве у меня мало популярности? Да и в жюри там сидят не одни поляки, а люди из разных стран. Мне, советскому певцу, они никогда не дадут победить, и я вернусь с позором. Даже если они в утешение и дадут мне какую-нибудь третью премию, то в моем положении это будет почти поражение…

Фурцева выслушала все мои доводы, но продолжала уговаривать, ссылаясь на то, что уже обещала польским устроителям фестиваля, что я приеду. Отказать своей покровительнице я не мог.

На фестивале призы вручали по двум номинациям – лучший певец и лучшая песня. В конкурсе певцов все участники исполняли обязательную польскую песню, которую сами выбирали из предложенного списка. Клавир присылали без всяких авторских пометок и указаний, в каком ритме и стиле надо петь. Делалось это специально, чтобы исполнитель показал не только, как он поет, но и как чувствует музыку, как умеет с ней работать. Магомаев выбрал песню Кшиштофа Садовского «Именно в этот день» и спел ее в своем любимом стиле итальянских песен – красиво и мелодично. Петь, кстати, можно было не обязательно на польском, в частности Магомаеву на эту музыку Александр Дмоховский написал русский текст.

Потом оказалось, что по авторскому замыслу «Именно в этот день» надо было исполнять в ритме свинга, считалось, что это простая танцевальная песенка, не более. Садовский был сам потрясен тем, что сделал из его песни Магомаев, и после конкурса звонил ему и благодарил – говорил, что он даже не представлял, что ее можно так потрясающе исполнить.