Муслим Магомаев. Биография - Страница 12

Он не поленился, вытащил целую пачку фотографий – штук пятьдесят. И начал штамповать автографы: «Отдай поклонникам моим, кого знаешь, и привет от меня передавай».

Конечно, слишком много общаться с итальянцами, а уж тем более дружить с ними, очень не поощрялось, и стажеров чуть что вызывали на ковер и делали им строгое внушение. Но все же были люди, с которыми водить знакомство позволялось – например, бывшие итальянские партизаны, ветераны Второй мировой войны и итальянские коммунисты. Как-то раз Магомаева даже пригласили принять участие в партизанском празднике, и он там произвел настоящий фурор своим чистейшим исполнением неаполитанских песен. Хотя вот местные коммунисты его несколько поразили – они не были ни подпольщиками, ни бессребренниками, прекрасно уживались с капиталистической властью, а иногда и сами были очень богатыми людьми.

А вот стажерам платили не слишком много, едва хватало, а подрабатывать было строго запрещено. Но Магомаеву все же один раз удалось заработать немного денег – общество итальянских партизан попросило его озвучить рекламный ролик какого-то станка, который предназначался для продажи в СССР. Заплатили ему за это в два раза больше его месячной стипендии, и он вместе с остальными стажерами эти деньги тут же радостно истратил на небольшой кутеж и покупку новых пластинок. А на следующий день его уже вызвали на ковер. Отговориться удалось лишь тем, что нельзя было отказать друзьям Советского Союза, братским партизанам. Увы, идеология, кругом идеология, а также крайняя скупость московского руководства и их вечные страхи насчет того, что стоит дать стажерам за границей хоть одну лишнюю копейку, и они сразу рухнут в бездну капитализма.

Мы получали стипендию от «Ла Скала» – сто десять тысяч лир (тогдашние рублей сто пятьдесят). Соответственно платили в Москве и итальянским танцовщицам, приехавшим стажироваться в Большом. Деньги были для нас небольшие. На одной из встреч с Гирингелли (а встречались мы обычно в траттории «Верди») мы попросили прибавить нам стипендию. Гирингелли сочувствовал нашей бедности:

– Ragazzi (ребята), я готов хоть сейчас… Но мы связаны с Большим театром, как в зеркале со своим отражением. Если мы прибавим, должна прибавить и Москва.

Он понимал, что Москва прибавлять не будет, и потому незаметно переводил щепетильный разговор на тему своих кумиров…

На скромность содержания жаловались не только мы, но и итальянские балерины в Москве. Правда, им у нас нечего было покупать, да и ели они немного. А в те годы на сто пятьдесят рублей можно было вполне прилично питаться. У нас же в Милане было столько соблазнов, одни пластинки чего стоили. Да и есть здоровым молодым мужчинам полагалось больше, чем хрупким танцовщицам.

К счастью, директор «Ла Скала» излишней скупостью не страдал, поэтому стажеров за счет театра отправили в поездку по городам Италии, чтобы они отдохнули и лучше познакомились со страной. В Венеции во время прогулки на гондоле они порадовали итальянцев пением в пять оперных голосов «Из-за острова на стрежень», в Вероне полюбовались на балкончик Джульетты (правда, нисколько не поверили, что он настоящий), в Риме дали концерт в посольстве, а все остальное время пропадали по музеям. А еще Муслим неожиданно встретил там родственника, о котором и слыхом не слыхивал – своего троюродного брата Кемала, иранца по происхождению, чьи родители еще до начала войны уехали из СССР в Швейцарию. Сделали они это совершенно легально, но все равно о них в семье Магомаевых с тех пор даже говорить было запрещено.

А вот выступить на сцене «Ла Скала» стажерам так и не пришлось, хотя они выучили свои партии и педагоги считали, что они готовы к «экзамену». Но в Москве итальянским балеринам почему-то запретили выступать на сцене Большого театра, и Италия предприняла ответный демарш. Правда, в конце второго срока стажировки (она состояла из двух частей – двух театральных сезонов), в 1965 году, они все же дали концерт, правда не на главной сцене, а в «Ла Пикколо Скала» – так называлась малая сцена «Ла Скала». Концерт прошел успешно, итальянская публика принимала их прекрасно, и на этой приятной ноте стажировка Муслима Магомаева в Италии завершилась.

Вспоминал он ее всегда очень тепло, несмотря на первоначальные сложности, нехватку денег и постоянный контроль со стороны посольства. Со своими товарищами-стажерами он потом иногда встречался на сценах советских оперных театров, а на оперы, в которых пел Атлантов, не раз ходил целенаправленно, потому что искренне им восхищался.

После возвращения из Италии Магомаева снова – уже второй раз – пригласили в Большой театр. Но он снова отказался, мотивировав это тем, что он бакинец и хочет жить в родном городе. Хотя причины в общем-то были те же, что и в прошлый раз: и нежелание петь в советских операх, которые там часто ставили, и, что важнее всего, нежелание грызться за место под солнцем, ждать своей очереди на пение, вариться в котле интриг и постоянно выслушивать, что он всего лишь провинциал, который должен быть счастлив, что хоть иногда выходит на самую знаменитую сцену страны.

Он уехал в Баку и вновь стал там солистом Азербайджанского театра оперы и балета. Вот уж где ему давали и свободу самовыражения, и возможность выбирать репертуар, и позволяли совмещать работу в театре с сольными эстрадными концертами, и даже не мешали немного похулиганить на сцене, как он всегда любил.

Обожал я по лестницам падать. В «Тоске» я все время с лестницы летал двадцать ступенек вниз. Специально заказывал такие декорации, чтобы кататься. На публику огромное впечатление производил. Вот эта шалость детская во мне всегда была. Один раз катился, катился. Глаза закрыл и закатился за кулисы. Причем полтуловища у меня за кулисой, где лицо, а ноги торчат на публике. Тогда Мария Биешу пела со мной, и в этой сцене она должна была свечи зажечь и мне поставить, крест бросить и так далее. Тут она меня и спрашивает: «Ну и где теперь ставить свечки?» Я отвечаю: «Иди сюда, за кулисы, тут ведь основная часть меня». «Так публика же не видит!» – «А зачем ей это надо?» А публика и не смеялась вовсе, решив, что это режиссерская задумка такая.

Партия Скарпиа, помню, вообще по сравнению с Фигаро была для меня скучна. Просто играть негодяя, злодея, подонка, хоть и красивого, неинтересно. Поэтому я любил немного похулиганить на сцене. Ведь вот когда я занимался бритьем в «Севильском цирюльнике», народ с хохоту умирал в зале. Надо было чем-то занять себя и публику и в «Тоске». Я там чернила придумал. Когда в меня ножом швыряют, я сжимаю в руке шарик с красной акварельной краской, и она, будто кровь, фонтанчиком брызжет на платье партнерши. Акварель смывается. Зрители в шоке. У меня кайф. Правда, пресса, похвалив звучание голоса, эту мою находку обозвала натурализмом. Но это мне еще и тридцати не было. Потом уж я без краски и падений с лестниц обходился.

Но конечно, Магомаев эту свободу отрабатывал – он умел быть благодарным. Он был занят в театре не так много, как остальные артисты, ездил с эстрадными концертами, зарабатывал деньги и славу. Но когда театру было трудно, например летом в несезон сборы были маленькие, и коллективу даже задерживали зарплату, Магомаев приезжал в город, где они гастролировали, и давал на стадионе концерт, сборы с которого шли театру. Такое было даже в Москве, когда летом 1964 года Азербайджанский театр оперы и балета гастролировал на сцене Зеркального театра сада «Эрмитаж». Дела шли неважно, зал мало подходил для оперных и балетных постановок, публике там не нравилось, а выбор в столице был всегда большой. Когда стало ясно, что гастроли принесут одни убытки, из Баку вызвали Магомаева, и вместо опер в Зеркальном театре стали давать его концерты.

За рубежом легче петь. Там тебя принимают, какой ты есть. Если даже споешь хуже, чем прежде, никто не заметит. А дома стоит спеть знакомую всем телезрителям песню или арию чуть иначе, сразу строгое письмо: почему вы во Дворце съездов пели лучше?