Моран дивий. Стезя (СИ) - Страница 57
Я сидел, оперевшись обеими руками на меч, умостив поверх пальцев подбородок, и прислушивался к воцарившейся на елане тишине. Солнечные лучи уже рассеяли неряшливые клубы тумана и теперь скользили по макушкам сосен, перекрашивая их тёмный малахит в легкомысленную золотисто-газонную зелень. Невидимые весенние птицы заполоняли пространство переливами и перещёлкиваниями, обсуждая произошедшее под деревьями; словно кто-то невидимый плюнул на муравьиную дорожку, и мы, как муравьи, разбежались: кто-то пошёл наобум неторной дорогой, кто-то замер в недоумении, раздумывая над поиском новых путей.
- Зачем ты остался? - спросил я Зварыча, скосив на него глаза и впервые внимательно рассмотрев и жёсткую линия рта, и резкую морщину, пересекающую обветренную, спёкшуюся на солнце смуглую щёку, покрытую щетиной, и холодный, неподвижный, как у змеи, взгляд исподлобья, и упавшие на лоб, небрежно обкромсанные тёмные пряди. Он стоял поодаль всё в той же позе древнегреческого героя и спокойно разглядывал меня. Взгляды наши пересеклись.
- Тебе не всё равно, княжич?
- Мне не всё равно, страж. Может, ты охотниками куплен и собираешься прикокнуть меня здесь без свидетелей?
Зварыч хмыкнул.
- Ну и что? Ты хочешь, чтобы я заверил тебя, что это не так? Тебе станет спокойнее?
- Хочу.
- Дать честное пионерское?
Я медленно поднялся, опираясь на меч, как на костыль. Вежица протянула мне фляжку. Запрокинув голову, я сделал несколько глотков терпкой горечи, прибавляющей сил и утоляющей боль. Осторожно прислушался к себе, ожидая результата. Тепло растекалось в животе, лаская и баюкая. Я на мгновение прикрыл глаза.
- Мне нужно знать - могу ли я доверять тебе.
Страж пожал плечами и, легко наклонившись, подхватил с земли свои вещи.
- Я тоже не знаю - могу ли доверять тебе, княжич. Может, и ты мне побожишься в своей благонадёжности? Баш на баш. А?
Он, не примериваясь, закинул за спину меч, легко скользнувший в тёмную глубину ножен. На другое плечо примостил балестру, затянул ремень, поправил засопожный нож, подхватил мешок...
- Впрочем, можешь прогнать меня, - сказал он прищурившись, - отряд ушел недалеко, я быстро их нагоню.
Его наглая уверенность в том, что я этого не сделаю, беззастенчивая демонстрация превосходства и полного владения ситуацией вызвали во мне вполне закономерное отторжение, холодную злость и острое желание гордо отказаться от его общества вопреки здравому смыслу.
Рядом закудахтала Вежица.
- Кхо-кхо-кхо, глупый княжич, - она поблёскивала мутными бельмами, откровенно развлекаясь, - бери, что дают, переборчивый какой. Ишь ты! Рассчитывал, небось, что старая больная Вежица пойдёт к тебе в ближники? Нет уж, утрись! Моё дело пенсионное - на печке лежать. Даже не упрашивай!
Испачканное в земле острие меча я задумчиво вытер о сапог и, скривившись от боли в плече, потыкавшись, вставил его в ножны за спиной.
Зварыч, ухмыльнувшись, подобрал мою балестру и мешок.
Что теперь?
- Пошли, ребятки, - сказала Вежица. - Недалече тут.
* * *
Воздух пах гарью и кровью. Воздух звенел сталью и победным рёвом штурма. Звуки боя сплетались в единый оглушительный гул, прошитый красными строчками пронзительных криков умирающих. На одной ноте, страшно и безнадёжно выл раненый, стремящийся уползти из-под ног сражающихся, суча ногами и волоча за собой на лоскуте кожи отрубленную руку...
Первым делом я увидел его. И судорожно вдохнул животный ужас, пропитавший воздух вокруг скрюченной фигуры несчастного, чуть не захлебнувшись его болью и паникой. Мой взгляд метнулся в сторону и замер, фиксируя страшную картину жестокой сечи на верхней площадке Громовых ворот Зборуча.
Мне знаком был здесь каждый угол, каждый венец и каждая половица. Только сегодня я не смотрел вниз, на колышущуюся чёрную тучу под стенами. Сегодня туча накрыла башню и пожирала её, ревя и бушуя, проливаясь смертью и извергаясь страхом. Скоро она затопит кровью и огнём весь город, и наступит страшный конец Зборуча, который я все годы Моранских снов ждал и боялся увидеть.
Гучи сыпались на прясло как саранча. Синие татуированные головы, раззявленные в победном кличе чёрные провалы ртов, тусклая мокреть стали боевых длинноруких топоров, отражающих антрацитовое небо... Их голые торсы, ни укрытые ни кольчугой, ни даже холщовой рубахой, выражали презрение к смерти. Фанатичное безумие в их глазах парализовывало, заставляя поминать исчадий Истолы. Каждый их удар находил жертву. Каждый из них сегодня соберёт богатый урожай - их руки будут красны от крови и бог их будет сыт.
Ополченцы падали под страшным натиском, как срубленные колосья. Дружинники сражались - люто и обречённо, рыча, как затравленные собаками медведи. Отступать было некуда. На нижних ярусах кровавая жатва была в разгаре...
Я не успел даже вздрогнуть, когда прыгнувший со стены гуч и принявший его дружинник скрестили оружие... сквозь меня. Отшатнувшись в сторону, я попал под удар топора, настигшего за моей спиной глухо хлюпнувшую плоть захлебнувшегося криком совсем юного полянина.
Зачем-то обнажив меч, такой же призрачный, как я сам, вцепившись в его рукоять дрожащими руками, я понёсся к лестничному колодцу, натыкаясь на топоры гучей, перепрыгивая через трупы, оскальзываясь на крови. Дохнуло раскаленным паром из переворачиваемых гучами кипящих котлов. Не останавливаясь, я перепрыгнул через безмолвно корчащегося на полу обваренного воина.
Преодолев ещё два штурмуемых пролёта, я вывалился из дверей и, держась за их качающуюся створку, ждал когда мой желудок перестанет извергать из себя запасы жёлчи, режущей горло и оставляющей во рту мерзкую горечь.
Утерев рот рукавом, я перевёл дух: как странно, что моё призрачное тело способно на столь откровенную физиологию. Чёрт, что за мысли лезут в голову!
В городе гучей ещё не было. Были пожары и собачий вой с истеричными привизгиваниями и захлёбывающимся лаем.
Защитники Громовых ворот старались сдержать их неизбежное падение под глухие удары тарана и треск дерева, звучащие для полян похоронным метрономом.
Моран! Зачем я здесь? Я не могу помочь и умереть с ними не могу! Неужели я должен всё это увидеть? Неужели это так уж необходимо?
Я отклеил от дверей судорожно сведенные пальцы и побрёл по Обозной улице в город, волоча за собой бесполезный меч. Столько раз виденная во снах, обычно оживлённая, заполненная торговыми подводами, движущимися от ворот к торговым складам или рынку, сейчас она была безлюдна. Брошена. Покинута. Мертва. Её дома стонали и корчились в пожарах. Вместо снега с чёрного неба на дорогу сыпался седой пепел, укутывая её в грязно-серый саван, соборуя и причащая перед смертью.
Здесь, я помню, всегда топтались крикливые лотошники, лузгающие жареные семечки на дощатую мостовую. Здесь, у корчмы, обычно сидел слепой гусляр. Он заунывным дребезжащим голосом под треньканье струн повествовал о героях последней Большой войны. Всю свою выручку из подаяний сердобольных тётушек он пропивал не сходя с места - благо и ходить было недалеко и не всегда обязательно: хозяин заведения порой подносил песнопевцу бесплатно, лишь бы замолчал.
А здесь была лавка торговца лошадиной упряжью. Одни головёшки дотлевают. Быстро же она...
Терем купца Соженя. Целёхонький стоит. Подкоптило его только слегка от сгоревших конюшен.
Подворье княжеского темника. Ворота распахнуты. На воротах болтается тело висельника. Кто таков? За что его, интересно? Я отвёл глаза от синего лица с вывалившимся языком. Нет, не знаю, пожалуй...
Дорогу мне перебежала храпящая, взбрыкивающая лошадь. Я шарахнулся, забыв о своей неуязвимости. Потом опомнился и поплёлся дальше.
Вот уже и княжий терем. Место, где я родился. Сюда ещё не добрались пожары и шум битвы доносился издалека, смутно. Я замер у ворот, разглядывая их замысловатую резьбу: растительный орнамент на комлях массивных столбов, переходящий наверху в обережные руны; знаки Угрицкого рода на массивной верхней перекладине, таящиеся под надворотной дождевицей; створы украшали фигуры неизвестных науке девольвов и волкоптиц, и рубленые лики богов, изображённые схематично и где-то даже топорно, как у деревянных идолов - видимо, канонически. Я поднял глаза к крашеным охрой маковкам. С неба, кружась, срывались редкие снежинки.