Моран дивий. Стезя (СИ) - Страница 51

- Удар - правая нога, удар - левая нога, - дирижировал он, - шагай, болван, не маши без толку деревяшкой своей! Из положения справа сверху... Выходи в поворот... Легче, не теряй равновесия. Да не тягай ты меч, словно дубину! Постарайся не уходить за ударом в инерцию. Тормози её мышцами - зря что ли у Седзиро ты за лето весь двор перекопал. Ещё раз - стоп! Ещё раз... Легче! Ты заваливаешься за ним! Следи за корпусом. Ещё раз... Да етить твою колотить! Запомни, чурбан, - меч - это не дрын, а бабочка! ОН летать должен в твоих руках, а не ты за ним! Давай змейку... разворот... удар... Сделай удар яблоком снизу под челюсть. Плохо. Ещё раз. Следи за ногами. Сделай медленнее. Ещё раз - стоп! Понял где ошибка? Смотри...

- Давай сначала: блокируешь - отвечаешь, блокируешь - отвечаешь, блокируешь - слева теперь - отвечаешь. Сто раз сделай. С каждой стороны. Пойду чай пока допью...

- Запомни: фехтование - это не выкрутасы с пируэтами киношными, это сила и скорость реакции. Отрабатывай скорость! Ты очень медленно переходишь от парирования к удару. Скорее... Ещё скорее... Резче! Твою мать! Да что ж за сиськомятенье!

- Тяни руку! Вытягивай, сказал, на всю длину, паралитик! Не дотянешься до противника, если возле своего носа будешь размахивать. Отрабатывай широкий удар. Сто раз. С каждой стороны. Поехали. Плохо. Очень медленно. Чему только вас, двоечников, самураи учат?..

- Атакуй меня. Так, хорошо. Ещё раз, быстрее. Ещё быстрее. Давай угрозу сверху и с разворота удар по ногам. Кружись шибче, балерина! А то противник со смеху умрёт, наблюдая твои хореографические потуги...

- Совсем хреново сегодня, студент. Не доспал? Или не доел? Что? Не в форме? Не в форме будешь, когда башки лишишься из-за лени своей! Думаешь, мне интересно тут с тобой деревяшками ковыряться в вялом оцепенении? Давай работай змейку с восьмёркой, пока в форму не придёшь. Что? Да, для боя эта хрень не пригодится, не спорю. Для отработки скорости реакции, для техничности - самое то. Давай-давай, не кобенься! Рыжика я сам выгуляю...

Падая вечером на скрипучую кровать, я никак не мог остановить кружение меча перед закрытыми глазами. Он кружился вокруг меня, я кружился с ним, и комната кружилась со мною вместе, проваливаясь в чёрный сон, похожий больше на обморок.

К концу зимы я "игрался" уже настоящим стальным мечом. Правда, тренировочным, незаточенным. И лишь в поединках с Семёнычем. На полигоне мечи разрешались только деревянные, вне зависимости от степени мастерства стража.

С тяжёлой сталью в руке, закованный в крепкую средневековую бригандину из Заморья и современный ХЕМОвский шлем я чувствовал себя недоделанным реконструктором. А вот насколько нелепо в действительности выглядел - а, может, вовсе даже не нелепо, а, напротив, весьма брутально - выяснить не представлялось возможным. Потому как зеркал Семёныч в доме не держал.

- На кой они мне? - удивился он моему осторожному вопросу. - Что я, баба, чтобы на себя любоваться?

- Ну, хоть какой-то осколок нужен в доме, чтобы бриться, например! - недоумевал я.

- Не брейся, - пожал плечами хозяин холостяцкой берлоги.

Ну и что мне оставалось делать? Оставалось зарастать бородой, периодически пытаясь вслепую обкорнать её ножницами, чтобы не походить на Деда Мороза.

В общем, видок, чую, у меня стал знатный. Не удивительно, что Тим, начавший в марте потихоньку возвращаться к общим тренировкам и появляться на полигоне, признал меня не сразу. А признав, удивлённо вскинул брови и отвесил ироничный поклон издалека. Он ткнул под рёбра деревянным бастардом засмотревшегося на поединщиков стража и затеял с ним дурашливую возню на мечах. Между нами, демонстрировал он, холод и отчуждённость - вот и всё, что осталось от болезненной полудружбы. Ну, нет и не надо. Мне уже всё равно. Переживания по этому поводу себя исчерпали. Да и пути наши всё равно расходятся. Надеюсь, друг Тимоха, мы вскоре расстанемся навсегда и вряд ли пересечёмся снова. Жаль только, что расстанемся именно так.

VI

В лесу ещё лежал залубенелый снег, похожий на запёкшуюся кровяную корку раны. Грязно-белый, ноздреватый, присыпанный сосновой шелухой. Своим поздним, уже угасающим свечением он развеивал дремучую тьму, царящую под густым покровом могучих крон, надёжно отгораживающих бредущих внизу людей от голубого апрельского неба.

В полумраке чащи трудно было судить о времени и погоде за пределами леса: тихо и стыло, рассеянный свет одинаково скуден что поутру, что в полдень. Лес тихо дышал. Дышал мягкой падью с проблесками зелёного бархата мха; дышал укутанными в этот же бархат гигантскими морщинистыми стволами деревьев, раскинувшими вокруг, словно охотясь, змеящиеся, вздыбливающие почву мощные корни; дышал буреломом и плетями ещё не оживших после зимы ползучих растений, развешанных на ветвях, словно бельё для просушки. Сухие лианы вьюнов задумчиво плыли в пространстве словно воздушная паутина осени, ласкаясь к проходящим, цепляясь за одежду и волосы и отпуская их легко, пощёлкивая, щекоча кожу и перешёптываясь с лесом...

Мы были в Моране.

Впервые я оказался так глубоко в лесу - и мне было не по себе, чего уж скрывать. Меня не оставляло ощущение нахождения в теле живого существа - внутри его мягкой, влажной, душной сущности. Вспомнился почему-то давно забытый первый сон, навеянный Мораном. Сейчас я видел наяву картины, нарисованные мне тогда изменённым сознанием: та же чаща, то же ощущение поглощения, растворения - как обратный процесс зарождения - не формирование из материи, а растворение в материю, обволакивающую меня со всех сторон, срастающуюся со мной.

За те трое суток, на протяжении которых наш отряд двигался по лесу, мне казалось порой - я перестаю ощущать себя самого. Я видел нас со стороны - маленьких нелепых козявок, пробирающихся сквозь грядку петрушки, которую они считали дремучей чащей. В эти моменты, абстрагируясь от собственных чувств, мыслей, ощущений, я был над, под, вне - я был абсолютное всё, плотно заполняющее собой тесную вселенную. Потом морок исчезал, возвращалось ощущение земного, ощущение тела с его усталостью, болью в ушибленной ноге, его страхами и физиологическими потребностями. И с холодной испариной на спине, выступающей от ужаса непонимания происходящего со мной.

- Привал! - скомандовал Гришка Коваль. Тот самый - балакучий, язвительный бородач из Совета стражей, неприязнь которого ко мне за прошедшее время нисколько не уменьшилась. Он по-прежнему считал меня занозой в заднице, с которой юрзовские стражи волей магистрата вынуждены мириться. Разговаривал он со мной сквозь зубы и только по необходимости. Его колючий взгляд порой останавливался на мне, и я чувствовал себя под ним очень неуютно. Лучшее, что я мог сделать для налаживания с ним отношений - сдохнуть. И желательно побыстрей. Потому что только в этом случае стражи могли не опасаться ежедневно ожидаемого визита охотников в посёлок. Они придут. Это дело времени. Придут и потребуют голову княжича, а вместе с ней, вполне может статься, прихватят ещё несколько. Пока моры маскируют моё присутствие, отводят глаза, путают следы. Но вечно это продолжаться не может. Охотники не дураки, надолго этой каруселью их не отвлечёшь.

... - Ну, и что ты предлагаешь? - мрачно поинтересовался Семёныч, когда я поделился с ним своими опасениями. - Чем собираешься успокоить свою мятущуюся совесть? Устроить очередное жертвоприношение своей княжеской светлости на алтарь юрзовского благоденствия?

Я понуро молчал.

- Даже не вздумай! - учитель сердито зыркнул глазами. - Ты же понимаешь, твоя жизнь и твоя смерть - не только твоё личное дело. Что будет с Мораном, с Полянской землёй, со всем Заморьем попади ты к охотникам? Об этом думай, а не стражей жалей. Они не институтки на прогулке, их изначальный долг - рисковать жизнью ради Морана, а не щи хлебать и в потолок плевать. Всё, закрыли тему. Завтра Коваль людей на окшеней поведёт, пойдёшь с ними, развеешься от крамольных дум...