Пожалуй, это моя первая и единственная вещь действительно требующая предуведомления, вполне конкретных объяснений, дабы не вышло вполне конкретных осложнений. Но, к сожалению (хотя, почему к сожалению?), предуведомления начали писаться давно и за это время уже успели выковать свою достаточно жесткую структуру и, что важнее и опаснее в данном случае, свою стилистику, так что я боюсь, как бы ее инерция не увела бы весь этот поток слов по своему испытанному общерассудительному руслу в сторону от конкретностей, так и не дав им места, в первый раз столь настоятельно потребовавшегося.
Никогда на протяжении своей письменной деятельности я не был влеком к листу ни ощущением своего определенного места в литературе, ни чувством ответственности перед ней, ни даже жалобами временами оставляемой мной литературы. (Вот видите! Я же говорил! Предуведомление само начало писать себя, нисколько не сообразуясь с моими нынешними намерениями и житейскими потребностями. Но не будем ему мешать. Попробуем лаской и терпением.) Так вот, единственно кого я хотел всегда порадовать – это своих друзей. Меня до сих пор до изумленного оторопения поражает, что нечто, написанное мной, может быть еще кому-то нужным, кроме меня. Итак, я не про народ, не про читателя, не про себя в качестве прообраза некоего будущего возросшего идеального читателя, нет, – я про вполне конкретных друзей, под вполне конкретными именами, по вполне конкретным адресам. Может быть, именно потому я пишу столь разностильно, что друзей у меня много, вкусы их различны, а порадовать и понравиться хочется всем друзьям. Это нам (мне и друзьям) так приятно, что в этой взаимности мы вполне забываем и публику, и великую и требовательную литературу с ее непоколебимой и неутолимой традицией. Надо сказать, что я нисколько не претендую на роль изобретателя подобного рода бытия в поэзии. Какой-нибудь Пушкин Александр Сергеевич подобным же образом ублажал своих друзей явлением своей Музы, с той лишь разницей, что в те первопричинные времена круг его друзей был не значительно превышаем кругом читателей поэзии вообще и по божественному благоволению исторической ситуации он смог так счастливо сочетать в себе и меня, и Евтушенко. Потом было значительно хуже. Многие стремились быть Евтушенкой, но получались мной, либо наоборот – были мной, а желали бы быть Евтушенкой. Редко кому удавалось мечтать о Евтушенко и стать Евтушенкой, или быть мной, так и мечтая быть мной. Все зависело от количества и качества друзей. Или, скажем, Гоголь. Но нет, о Гоголе потом.
А сейчас самое время поговорить о тех обещанных конкретностях. Осведомленный читатель, взяв в руки поэму, заинтересованно прочитав ее (хотя бы по той причине, что в ней упомянуты люди вполне незаурядные и привлекательные), либо просто просмотрев ее, заметит фамилии и имена абсолютно реальные и объективно существующие. Неосведомленному же читателю я сообщаю: да! да! да! – как это ни опасно (в смысле моих дальнейших отношений с этими прочитанными вами героями), я решил вывести их в поэме под их собственными именами. И здесь следует целый ряд оговорок, из которых вроде бы следует, что люди-то реальные, а все-таки, где-то, по правде говоря, в некотором роде и отношении, при ближайшем рассмотрении, становясь на точку зрения и учитывая особенности и обстоятельства, при некоторых допущениях, с поправками и замечаниями, при условии и принимая во внимание – выходит, что и не реальные. Да кто ж этому поверит! Но все же. Как заметит читатель, я в начале поэмы курю. Но ведь я давно уже бросил, а с тех пор успел уже снова начать и почти успел бросить снова. Вот как давно началось это. За это время я уже успел сменить не одну привычку, интерес и мысль. Да и друзья – они ведь тоже люди, ведь они тоже хотят любить, и любить не одну постоянную, а разные мысли, чувствовать разные сменяющиеся чувства. Разные не только во времени, но и в одновременном количестве. Однако дидактический стиль поэмы заставляет моих героев быть приверженцами, прокламаторами одной идеи. А мои герои вполне реальны, и характеры их, чтобы быть понятыми во всей полноте, должны были бы быть изображены литературой реалистичной, к которой я тоже примыкаю, но другим боком, не тем, который изображает полноту характеров и реальность ситуаций. По законам же поэтики, мной избранной, мои герои вынуждены были принять позы, им, возможно, не свойственные в той резкости и ограниченности, которые им навязала поэзия поучений и деклараций и моноидеи, с героями которой реальные люди совпадают разве что в те редкие исторические периоды резкого всплеска революционной, идеологической и национальной страстей. Мои герои не…
Тут возникает естественный вопрос: если приходится столько времени и слов тратить на то, чтобы доказать, что реальные герои – не совсем реальные, даже совсем не реальные, то зачем, собственно, обзывать их именами собственными? Вопрос естественный не только для читателя, но и для меня самого. Я задавал себе его несколько раз и несколько раз порывался сменить имена на вымышленные; и каждый раз с какой-то фатальной неизбежностью возвращался к тому, с чего начал. А начал я с друзей. Очевидно, я настолько сросся с ними не только человечески, но и поэтически, что замена имен была бы для меня равнозначной написанию совсем другой поэмы. Посему – быть тому как тому быть.
Да, чуть не забыл про Гоголя. Я обещал вам Гоголя. Вот он, то есть не он, а я, вернее, я совсем не хочу уподобляться Гоголю, но и еще в меньшей степени хочу, чтобы мои друзья уподобились друзьям Гоголя.
Вот мою посуду в прокуренной кухне
И милых друзей вспоминаю своих
Которые только что в кухне сидели
А нынче остались одни только тени
А нынче остался один только дым
Орлов здесь сидел со своею Людмилой
Марина и Павел с Татьяною милой
Сидели по-разному здесь целый вечер
И розно смотрели на общие вещи
Сережа Шаблавин здесь с Ольгою строгой
Сидели на стуле одном всю дорогу
И обще смотрели на розные вещи
Булатов с Васильевым тоже на вещи
Смотрели с каким-то желанием вещим
Хотя и с различным оттенком смотрели
И те кто вдали в это время сидели
По разным причинам, здесь тоже сидели
На вещи на те же и так же смотрели
И по-заграничному тоже смотрели
Жена моя всех их любя угощала
Смеялась, курила и счастья желала
Я рядом сидел возле собственной жены
И рядом сидел возле каждой жены
И чувствовал семь этажей нижины
И над головой высоты семь небес
Над ними жил Бог, а под низом жил Бес
Здесь стены стояли, соседи здесь жили,
Здесь окна встречались, в них птицы кружили
И падали вниз и букашек губили
А в самом низу, ниже Беса – потьма
Стояла и этим сводила с ума
И редкие кто ей противостояли
На этих вверху была тоже потьма
Стояла и тоже сводила с ума.
И было мне ясно, когда я сказал:
Друзья мои! Часто в сердечном смятенье
Иль просто не зная как думать, что быть
бывало я утром под вечер наружу
Бежал, где великие жили растенья
В непротиворечии с собственной целью
Невинного возраста и повзрослей
И люди стояли различных привычек
Среди государства, но очень привычно
В непротиворечии с тенью своей
И с именем собственным, с сотнею штук
Привычных и милых от рук и до ног
И жизнь через все их водила границы
Не требуя паспорта, глядя им в лица
В природу им окна и в даль открывала
Водила, водила и передавала
На руки сестре безымянной своей
И та их как спящих детей принимала
Чтоб сна их беспечного не потревожить
Чтоб дальше водить их потом передать
Кому-то, чье имя совсем неизвестно
И место, где водят совсем неизвестно
И с целью какою – совсем неизвестно
Узнаем со временем, но промолчим
И я выхожу и гуляю внутри
Всего вышесказанного я гуляю
И все это к пользе своей понимаю
И к сердцу как ужас прямой принимаю
И все как могу я умом обнимаю
А после к друзьям я на праздник спешу
Любой из которых меня здесь поймет
И в доме своем всех как раз нахожу
И ангел бесстрашья над ними поет
И я от порога кричу безутешно:
Как долго я жив! Как прекрасно я мертв!
Куда ж мне стремиться! Куда ж мне бежать!
Какую ж мне радость взамену искать!
Марина все выслушала и сказала:
И вправду куда и зачем нам бежать
Что мне находить и зачем мне терять
Друзья мои все здесь – вот Боря, Людмила
Вот Нина и Ксана, вот Женя, вот милый
Мой Дима, вот милый мой Дима другой
Вот третий, но менее мне дорогой
Хотя кто им цену поставить посмеет
Кто не ошибется и уразумеет
Вот Римма с Валерой, вот Алик, вот Саша
Володя и Ваня, Татьяна и Маша
Лавиния, Алла, Елена, Наташа
Вот Сильвия, Фрэни, Мишель и Жано
И все кому с нами быть положено
И эти в Нью-Йорке, и эти в Париже
И эти далече, и эти поближе
И в Лондоне этот и тот черт-те где
И каждому есть что приятно сказать
Любить и помочь и ответно принять
И это есть жизнь, потому и живем
И это ли Родиной в смысле зовем
И это есть то, что ничто не заменит
Средь этого живы, от этого мрем
Чего, коль родились, уже не минуем
И если нас губят – то всех целиком
А Павел прослушав на это заметил:
Все выслушал я, коли дело за этим
Тогда мы друзей где угодно найдем
Тем боле, что ты назвала их немало
И можно тебе куда хочешь бежать
И Родиною это дело назвать
Орлов помолчал и сказал в продолженье:
Конечно же американец любой
Иначе устроен и сразу отличен
От нас не рукой там какой иль ногой
Но всем выражением внешним отличен
И весь целиком и деталью любой
Ему хорошо – где ему хорошо!
И нам хорошо – где ему хорошо!
Но ему хорошо ль – там где нам хорошо?
И нам хорошо ль – там где нам хорошо?
Различные мысли стремленья и чувства
Все это пустое, когда б не искусство
Оно ведь как малое наше дитя
Кровиночка наша и наша отрада
И жизни великой хоть и не хотя
Но ради него беззащитного – надо!
Я должен его как любой мериканец
В неменьшем достатке рожать и растить
Лелеять и холить, доить и кормить
Я должен на люди его выводить
А где выводить и куда выводить?
Тем боле что люди сомнительно как-то
Взирают на эти обычные факты
И не принимают обычные факты
А делают вид иль себя приучают
Что им свысока не до этого как-то
Что свет мол небесный глаза ослепил
И не разобрать им наземных деталей
Но что есть искусство в потьме и в подвале?!
Слепой и не очень приятный зверек
Следи, чтобы в дырку куда не убег
Я сам бы куда-нибудь с ним бы убег
Да смелости нет и возможности нету
И нету судьбы и желания нету
И нету народа и Родины нету!
Но что есть народ? На Руси от Петра
Две нации было, и что есть народность?
Деревья? растительность? звери? природность?
Дома? населенье? единство? пригодность?
А родственность духа, души и ума?
Тогда просто-напросто это тюрьма
Но я остаюсь с вами в этой тюрьме
А Шелковского все ж соблазнительн пример
На этих словах Бочаров мой сосед
Ко мне заглянул и сказал между прочим:
А все ж эти стройные клены берез
И эти прозрачные сосны елей
Они не хотя доведут и до слез
Какою-то родственностью своей
И эти кругом города деревень
И эти пространства и этот ларек
Народ вкруг него и беседа не в прок
И пьянство и братство посредством питья
Посредством разлива, посредством битья
И плохо – да, видно, тем и хорошо
А там где добротней – там чуем: не наше
Само по себе оно и хорошо
Но очень уж точно и в срок и сполна
А здесь можно длительно чувствовать нечто
И в этом повинен совсем не народ
А та неподвластная свыше идея
Которая каждому и навсегда
Своя, а потом хоть потом, хоть беда —
Ты ей не приказчик, ты просто слуга
А мы все ее повернуть норовим
На Запад, а это – идея другая
Не хуже, не лучше – а просто другая
Но в случае нашем – преступно другая
За то пред лицом городов деревень
Пред соснами этих осин и берез
Я некую в сумме вину ощущаю
Которую сам я себе не прощаю
И вышел в дверь на этом слове
Тогда сказал Сергей Шаблавин:
Идею вычленить нетрудно
Тем боле что набор идей
Уже давно определен
Но вызвав из чужих времен
Идею же всего трудней
Не оскорбив переложить
На просторечье наших дней
Или наоборот – узнать
В толпе по улице бегущей
Иль в метрополитене в гуще
Затиснутых туда людей
И на бегу ее понять
И в Постоянстве ей присущем
Есть Высший Принцип в Высоте
Чьи колебанья означают
Всю жизнь и жизнь всего и нас
Идущий Час и чистый Час
Ты должен не мечтой случайной
Но духом впасть с ним в резонанс
И вздрогнуть, что обозначает
Постичь идею для Себя
С которой все идеи сходны
По сродству, хоть и не пригодны
Но все открыты для тебя
Как я сказал уж – по сродству
Серьезный Булатов заметил на это:
Сережа, ты прав, возражения нету
Но прежде чем все, что ты здесь рассказал
Должно объявиться спокойное чувство
Что ты здесь поставлен и голос узнал
И честность такая превыше искусства
И ты как свидетельство истинным будь
Подобно монаху средь жизни житейской
Который собой говорит: это путь!
Но только лишь скажет: всяк этим спасайся!
Как сразу свидетельства честность нарушит
Ты должен стоять и терпеть, где поставлен
Будь честным, пусть радостью жизни оставлен
У каждого честность своя и быть может
Другой кто-нибудь мою мысль проследив
В конце ее странный итог обнаружит:
Убийца, быть может, по-своему прав
Он перед судьбой своей честен и тоже
Он просто стоит перед нею. Ну что же…
Булатов кончил. Тут я начал:
А ведь народ живет иначе
И это что-нибудь да значит
Для нас в конечном счете значит
Он принимает сверху знаки
Весьма сторонние ему
Как скажем вроде – зодиаки
По собственному их уму
Он осмысляет и подводит
К ним жизнь как привод водяной
И возникает некий средний
Срединный – лучше скажем так
Субстрат земного бытия
В котором жизнь идет своя
Пусть что и наперекосяк
Где памятливый наш народ
Героев заново рождает
Иным наследством награждает
В другую точку утверждает
По-своему их осмысляет
По-новому их прославляет
Но все же с ними он живет
Их кормит он из них же пьет
А мы все пленники абстракций
Идеи власти и низов
Все не поделим между ними
Своей единственной души
Пускай мы – ох как! – хороши
Но жизнь родительней и глубже
Жена моя выслушав тоже сказала:
Я в странах различных бывала немало
В соцстранах бывала, в капстранах бывала
Видала людей, но народ не видала
И все что я в них без труда замечала
Так это звалось как обычно – любовь
Она их сдвигала, она ж раздвигала
Она и событья кругом воздвигала
И все остальное отодвигала
Вот скажем художник – по виду он груб
Не помнит, не видит и не замечает
Что он кроме пятен цветных различает
И что кроме вздора он здесь говорит
Но смотришь в картину, иль в песню, иль в стих —
Он там как ягненок невинен и тих
Им тоже любовь без остатка владеет
За это вас всех я таких и люблю
Прослушав все высказанное большими
Сказала Татьяна по имени Шимес:
Я расскажу вам сон, он может пригодиться
Орфей сидел на камне возле моря
И был он нем и он играл на арфе
И кто не занят собственным был словом
К нему сходились все – слетались птицы
Сбегались звери и сплывались рыбы
И тени бились в стены тонкого Аида
И снизу доходил их странный гул
И зной склонялся и спешили травы
И небо блекло и жила печаль
И только занятые собственным звучаньем
Его не замечали люди
И все замолчали. И слышно лишь было
Как мир проносился огромн и глубок
Огромен направо он был на Восток
И влево он к Западу тоже огромен
И книзу и кверху он был неподъемен
И в Африке лев поутру выходил
И рыком в движенье зверей приводил
И где-то внизу с запозданьем немногим
От рыка дрожала пустая Австралья
И волны вставали и горы вставали
И звезды мутнели и снова блистали
И тьма вместе с всеми вертелась ходила
И сверху порою на нас находила
И этим обычно с ума нас сводила
И снова под землю от нас уходила
И все прояснялось и видно все было
До первых запамятных школьных друзей
Они в глубине мелкой мошкой порхали
За ними другие незнамые мне
Совсем уже где-то в другой глубине
Кружились, вертелись к нам не приближаясь
Но в этом верчении с нами сливаясь
И все мы кружились не делаясь ближе
И наши в Нью-Йорке и наши в Париже
С того ли, с другого ли, с нашего ль света
Летели в какое-то общее Это