Модэ - Страница 6

– Инисмей, Соша! – позвал Ашпокай.

Ответа не было.

– Здесь еще могут быть хунну… – говорил Михра. – Как они… могли догнать… моего Рахшу?

– Инисмей, Соша!

Молчание. Михра забылся и что-то бормотал уже совсем невнятно.

«Стрела смазана ядом!» – догадался Ашпокай: на крыльях черной железной птицы виднелся еле заметный желтоватый налет.

Мальчики появились с бурдюками, полными воды. Лица их были цвета серой извести.

– Хунну здесь, – прошептал Инисмей. – В роще. Мы видели одного у ручья.

– Они нас выследили!

– Как? Мы путали тропы, как русаки, – Ашпокай плеснул немного холодной воды в лицо брата.

Сумерки опустились на равнину, от берез легли глубокие тени, потускнели последние багровые разводы.

– Пи-и-ить… – Михра пошевелился и тут же потерял сознание. Повязка опять съехала набок и потемнела от свежей крови.

Холод подступал к мальчикам со всех сторон, вышагивала из-за деревьев сизая звездная ночь. Потом набежала серая хмарь, и ветер, набрав сил, зашумел блестящей березовой листвой.

И тогда из степей, из бесприютных пустошей донесся вой.

– Волки… – прошептал Инисмей.

– Нет, – твердо ответил Ашпокай, – это не волки.

Мальчики переглянулись. Никто не сказал больше ни слова, хотя все, похоже, подумали об одном и том же.

Хунну, сами не ведая того, привели за собой ночных духов-перевертышей. Духи эти рыскали по разоренным кочевьям и курганам, пожирая трупы. Только ими и кормились перевертыши – живой человек легко мог прогнать их от себя, если знал заклинания.

Мужчинам не пристало говорить о таких вещах, лишь иногда у костров старики или бабы рассказывали, будто перевертыши похожи на волчий молодняк или на крупных лис, шерсть у них красная, и они редко появляются при свете дня. Сбиваются они в большие стаи – куда больше волчьих. Днем будто бы могут они превращаться в людей или певчих птиц и заманивать путников в коварные свои ловушки.

Откуда взялись перевертыши? Старики говорили, что сразу после смерти богов в телах их завелись могильные черви. Они стали недобрыми духами и остались в ночи – рыскать среди могил.

В детстве Ашпокай видел их – далеко на юге, на кургане бога пастбищ Раманы-Пая, где они с семьей приносили в жертву ягнят. Ночью к могиле бога сбежались перевертыши, они обступили ее со всех сторон, с жадностью принюхиваясь к запаху жертвенной крови. Взрослые разогнали их огнем и молитвами, а Михра даже подстрелил одного. Ашпокай увидел утром на земле крупного рыжего зверя вроде собаки, но не посмел подойти поближе. Зверь так и остался лежать в траве – никому бы не пришло в голову сделать из его шкуры воротник или шапку.

Сейчас перевертыши подступали к Михре, невидимые в густой траве, скрытые частоколом берез. Ашпокаю показалось, что он слышит их голоса – не человеческие, не звериные, а сродни шипению, полные голода и зависти:

– Отдай его нам, всадник. Отдай его нам. Мы с братом твоим будем бегать теперь под луной. Он будет нам по крови родня. Он забрал у нас брата, а мы шли за ним всю его жизнь, вынюхивая, когда он станет умирать.

Огня у мальчишек не было. И заклинаний не знал никто из них.

Михра, который до того лежал неподвижно, вдруг выгнулся дугой и, видно собрав все силы, все, что остались, прокричал:

– Нет! Ашпокай! Не отдавай меня им!

Кони заржали, страшно заметался Рахша, топая по земле тяжелыми копытами.

Призраки отступили, и снова прокатился над землей их жадный вой. Они приближались, эти огненные точки в траве. Ашпокай выпустил уже три стрелы, но куда ему до богатыря Михры! Перевертыши наступали, переговариваясь между собой лаем и визгом. Им нужен был Михра, упрямство было их оружием.

– Свет! Свет! – закричал Соша, указывая в глубину рощи.

– Наверное, хунну. Этого нам не хватало, – прошептал Ашпокай, доставая стрелу.

– Подожди! – Соша поднял руку. – Я слышу голос. Он молитвы поет…

Свет приближался, и, кажется, холодная, звездная синь отступала перед ним.

– Благая Ардви-Сура… – слова доносились до мальчиков глухо, человек молился незнакомым богам, но это была молитва, а призраки боятся любых богов!

И в самом деле – тявканье и визг стали глуше. Свет приближался, вытесняя перевертышей из рощи, как выдавливает лекарь гной из раны.

Ашпокай вскочил на коня, вглядываясь в темное пространство. В отблесках огня он увидел человека в длинном платье. А потом, словно видение из дурного сна, из-за деревьев с громким лаем появился большой пес. Оборотни метнулись прочь, и как будто стало легче дышать. Кажется, тогда обессилевший Ашпокай наконец потерял сознание.

Всадники на турах, на златорогих оленях и грифонах промчались, прогрохотали по небу и исчезли в кровавой закатной пене. Там, в облачной дали, они сошли в семь великих курганов, и земля вокруг них стала священной.

– Боги ушли! Боги умерли! – запели на земле, у костров, в кибитках и юртах. С неба сыпался осенний звездопад. Люди зябко жались друг к другу, вглядываясь испуганно в холодное, колючее небо.

– Боги умерли! Началась наша жизнь!

Ашпокай задрал голову и подставил под звездопад ладони. Но вдруг его накрыла тень – гриф проплыл в небе, заслонив звезды и луну… звезды падали на его тяжелые крылья и рассыпались белыми искрами. От страха Ашпокай закричал и проснулся…

Душно дохнуло облепихой. Первое, что увидел Ашпокай, было лицо человека – длинное, умное, как у старой лошади, и такое же уставшее.

– Хвала Ардви! Ты пришел в себя, – лицо потерялось из виду, перед Ашпокаем, словно стена, возник халат из белой шерсти. – Твой дух истомился, я уже думал, он совсем оставит тебя.

Ашпокай попытался встать, но какой-то яд, разлитый во всем теле, удержал его.

– Господь Спета-Манью забыл эти места, – лошадиное лицо опять появилось перед мальчиком. На нем не было никакой татуировки, оно было смуглым, а волосы – темными. Лицо украшала курчавая смоляная борода.

– Михр… Михра!

– Он жив. Твой друг жив.

– Не друг… он брат…

– Яда в кровь попало немного. Но он будет долго спать. Терпение.

– Ты врешь… он умер, наверное, стрела разорвала ему грудь…

– Нет, он жив, верь мне, – губы незнакомца тронула улыбка. – Вы храбро защищали его. Знай: за душой брата твоего охотятся злые силы. Для них его душа – большое сокровище…

И Ашпокай почему-то сразу поверил его словам.

– Но кто ты?

– В ваших краях меня зовут бактрийцем. А иногда ашаваном. Слышал про таких?

– Слы… Слышал… – Ашпокай почувствовал, что засыпает. – Паралат иногда молится вашим богам.

– Бог у нас один – Ахура-Мазда. Я потому здесь живу, что народ ваш позабыл его.

– Ормазд… Мы молились… Хунну молились… Раньше…

– Спи, – произнес человек, назвавшийся бактрийцем, и все исчезло.

Молились раньше Ормазду. Да все позабыли давно. Далеким, чужим казался Ормазд. Витал далеко в небе этот неизвестный бог на золотых крыльях. Ашаванов не любили, но, впрочем, и не били никогда. Приходили эти странные люди всегда по одному, селились на холмах и в горах, жили незаметно – да и что их замечать? Жидок был дым от их алтарей. Иногда, правда, жили они среди пастухов, и говорили люди, что во-о-он тот род, за Мутной рекой, хоронит своих мертвецов не в земле, а только в гранитных ящиках с известью и что молятся в том роду все Ормазду, а весной приносят в жертву ему ягнят. «Да не Ормазду, а Рамане-Паю, как все», – говорили другие. Зимой же, когда плакали в юртах больные дети, и те и другие втихаря звали ашаванов в свои кочевья, так чтобы не прознали соседи.

Ашпокай ворочался и вздыхал в полусне, просыпался совсем и снова забывался дремой. И всякий раз он упирался взглядом в мазаный потолок в пыльных теплых разводах солнца.

Ашпокай лежал на соломенной подстилке в углу какой-то хижины. Места здесь не хватило бы даже для троих. Стены из потрескавшегося кирпича да какой-то мусор по углам – вот и все, что можно было заметить в этом скромном жилище. В маленькое оконце под потолком проникал свет. Под оконцем висели связки трав и ягод – от них шел крепкий дух.