Миллион миллионов, или За колёсиком (СИ) - Страница 30
За окном автомобили гостей одна за другой покидают двор. Последним тяжело вываливается за ворота немецкий трейлер.
«Генуг унд аллес», — думает Мхов.
Но для немцев если это и был «конец», то ещё отнюдь не «всё».
Дверь приоткрывается, в комнату заглядывает Надежда.
— Кирилл Олегович, — опасливо зовёт она.
— Ну что, спи? — подмигивает Мхов дочери.
И выходит, плотно притворив за собою дверь.
Надежда, сложив ладони лодочкой у груди, смотрит в сторону, что-то пьяно талдычит, а что — не разобрать. Мхову почему-то становится смешно.
— Надежда! — театрально восклицает он. — Мой компас земной!
Соседка испуганно замолкает.
— Иди домой, Надя, — велит ей Мхов.
— Кирилл Олегович! Я… она… — волнуется женщина.
— Иди, иди.
Мхов берёт её под руку, тихонько подталкивает в сторону лестницы.
Надежда нерешительно идёт прочь и всё оглядывается, оглядывается…
— Не беспокойся. Иди.
Мхов машет рукой ей вслед.
Дождавшись, пока её нетвёрдые шаги перестают быть слышны, он несколько секунд раздумывает, потом решительно направляется в сторону жениной спальни.
Тем временем «опель» с трейлером на прицепе выбирается из посёлка и, полосуя ночь длинным светом фар, припускает по дороге в направлении шоссе. Сидящий за рулём Карл-Хайнц то и дело облизывает разбитую губу, трогает пальцем шатающийся зуб. Рядом на пассажирском сидении сопит Фридрих, он прижимает к заплывшему глазу банку с пивом.
— Hay, hat keinen Angst, Kamerad, — Эй, не бзди, товарищ, — насмешливо тянет Карл-Хайнц. — Leicht davongekommen, es wird etwas zu Errinerung… — Легко отделались, будет что вспомнить…
— Mussen sich umziehen, — Надо переодеться, — ворчит Фридрих, — sind nass wie die Maeuse. — а то мокрые, как мыши.
— Gehen auf den Strassenbahn, machen wir eine Pause, umziehen sich in das trockene, — На трассу выедем, остановимся, переоденемся в сухое, — решает Карл-Хайнц. — Gib mich rauchen. — Дай закурить.
Фридрих достаёт из бардачка пачку «Житана», прикуривает себе и товарищу.
Некоторое время они едут молча. Потом Карл-Хайнц вдруг начинает тихо ржать.
— Was mit Dir? — Ты чего? — удивляется Фридрих.
Карл-Хайнц щелчком выбрасывает окурок в приоткрытое окошко и неожиданно приятным баритоном запевает:
— Na, ja! — О, да! — Фридрих фыркает и принимается хохотать.
Карл-Хайнц, давя на газ, с воодушевлением продолжает:
— Ja! Ja, zum Teufel! — Да! Да, чёрт побери! — скалится Фридрих.
Карл-Хайнц в запальчивости ударяет кулаком по рулю:
И Фридрих сквозь смех фальшивым басом подхватывает:
— Es ist zum Totlachen! — Ну, умора! — немцы хохочут в две глотки.
Ровно гудя мощным двигателем, «опель» взбирается в гору и быстрее ветра мчится вниз; там, за поворотом, рукой подать, Минское шоссе, а дальше — Белоруссия, Польша, Германия, фатерлянд, родной Рейн.
— Langsamer, dorthin ist eine Kurve, — Потише, там поворот, — обеспокоено предупреждает Фридрих.
— Weiss ich, — Знаю, — Карл-Хайнц начинает потихоньку притормаживать, помня об инерции тяжёлого трейлера.
А в это время со стороны шоссе к повороту на всех парах несётся «Аскольдова могила»; пьяному Аскольду, сжимающему в пальцах дымящийся «косяк» с крепчайшей «афганкой», кажется, что под ним нет асфальтового покрытия, что он просто летит над дорогой. Из динамиков грохочет музыка, Аскольд что есть мочи подпевает «Жукам»:
— Oоооооооiiiiiijejejejejeje!!! — Ооооооооииииииёёёёёё!!! — в унисон вопят немцы, видя, как из-за поворота на спортивном торможении вылетает БМВ и, выскочив на встречную, мчится прямо им в лоб.
Карл-Хайнц бросает педаль тормоза, до отказа жмет на газ, одновременно выворачивая руль влево, но проклятый трейлер наваливается сзади, не даёт сманеврировать.
Две машины встречаются почти бампер в бампер.
Вминаются друг в друга, как картонные коробки из-под обуви.
Немецкий трейлер срывается с замка, утюжит их сверху, не оставляя шанса уцелеть никому.
Напоследок, почти одновременно, БМВ и «опель» взрываются отголоском недавнего фейерверка.
Глухой удар рассеивает тишину ночи, эхом прокатывается по местности, проносится над посёлком, достигает ушей Мхова («Гроза, что ли, откуда? — думает Мхов), чья жена уже не плачет, сидит на кровати. Она так и не переоделась, шитое золотом покрывало под ней всё промокло. Мхов садится вполоборота с другой стороны кровати, он молчит. Мария молчит тоже. Так они сидят минуту, другую, ещё сколько-то времени. Мхова разбирает любопытство. «Интересно, о чём она думает?» — соображает он. Потом Мария вдруг говорит:
— Чем-то таким должно было кончиться.
Мхов изумлённо вскидывает на неё взгляд.
— Почему кончиться?
Вслед за этим он уходит из спальни, поднимается в свой кабинет, где, незаметно для себя, засыпает, шепча, как шептал теперь, засыпая, каждую ночь: «Катись, колёсико!» До этого он немного поплакал, завернувшись в одеяло; нынче вечером родители, предварительно отругав, отправили его раньше времени спать, не дали посмотреть по телевизору КВН.
На днях в школе писали сочинение, тема была — «Чего я хочу?» Его сразу удивило видимое несоответствие между всеохватностью вопроса и двумя тетрадными листами, отведёнными для ответа. Впрочем, не мудрствуя лукаво, он сначала написал: «Я хочу, чтобы меня любили». А потом, как ему показалось, вполне внятно изложил свои мысли о повседневной правильности поступков как пути к достижению означенной цели.
Сегодня же выяснилось, что он написал что-то не то с точки зрения общепринятого. Потому что мать пригласили в школу, вручили ей сочинение сына, она показала написанное отцу, и уже вдвоём они дали ему нешуточный нагоняй. При этом мать и отец не утруждали себя предметной критикой, в основном всё сводилось к вопросам, начинавшимся со слов: «Ты что, не мог?..» «Ты что, не мог написать, что хочешь полететь в космос?!» «Ты что, не мог написать, что хочешь, чтобы был мир во всём мире?!» «Ты что не мог написать, что хочешь поехать летом в Артек?!»