Миллион миллионов, или За колёсиком (СИ) - Страница 28

— Au-au-au, meine arme kleine Mascha! — Ай-я-яй, моя бедная, маленькая Маша!

Нет, только не это! Хриплый голос Карл-Хайнца сквозь его же приглушённый смех заставляет вибрировать барабанные перепонки, его жаркое дыхание обжигает ушные раковины.

— Maedchen ist betrunken, Maedchen bekommst auf dem Gesaess! — Девочка нажралась, девочка получит по жопе! — вторит ему хихикающий Фридрих.

— Нет, нет, пусти, — кряхтит Мария.

Она пытается вырваться, да куда там! Карл-Хайнц сдавил её так, что темнеет в глазах.

— Zum letzten Mal, zum Abschied, na und, Mascha? — В последний раз, на прощанье, а, Маша?

— Найн! Найн! — дёргается она из последних сил, вспомнив единственное знакомое ей немецкое слово.

— Verstehe nicht! — Не понимаю! — тихо ржет Карл-Хайнц и больно шлёпает её по ягодице. — Verstehe nicht, Hure! — Не понимаю, сучка!

— Lass ihr, lass ihr! — Ну, давай её, давай!

Фридрих спереди лапает Марию за груди, задирает на ней платье, с вывертом щиплет ляжки.

— Wo? Direkt hiere, Dummpkopf? — Где? Прямо здесь что ли, дурак? — пыхтит сзади Карл-Хайнц.

— Wo-wo! Selbst Dummkopf! In Sauna, hier! — Где — где! Сам дурак! В бане, вот где!

И уже ей быстрым, прерывающимся шёпотом:

— Mascha, zierst Du dich nicht, zierst Du dich nicht… komm, denn erblickt man uns… komm, das gefaehllst Dich… das gefaehllst Dich immer… komm schneller… — Маша, не ломайся, не ломайся… ну, пойдём, а то увидят… пойдём, тебе же нравится… тебе всегда нравилось… ну, давай быстрее…

От этой тарабарщины, от этого шёпота у Марии ещё больше кружится голова, Карл-Хайнц лезет в вырез платья, мнёт груди, добирается до сосков, его огромный жёсткий член упирается ей в зад.

И Мария сдаётся. Подталкиваемая сзади Карл-Хайнцем и влекомая спереди Фридрихом, она, спотыкаясь, двигается в сторону сауны, вот уже распахивается деревянная дверь, её протаскивают через предбанник и в темноте парилки две пары уверенных рук высоко, до подмышек, задирают на ней платье.

Мхов уже ничего не спрашивает у Семёна, да и Семёна рядом с ним нет, он присоединился к компании своей жены и вместе со всеми хохочет над анекдотами Олега. В пьяной голове Мхова носятся обрывки необязательных, не связанных друг с другом мыслей, они беспрестанно всплывают в мозгу и никакую из них он не успевает додумать. Между тем, он хочет остановиться на чём-нибудь именно необязательном, чтобы таким образом хоть ненадолго отвлечься от множества других мыслей, неудобных именно своей обязательностью и ещё тем, что они порождают вопросы, на которые нет ответов. Впрочем, одна необязательная мысль словно цепляется за какой-то острый край (может быть, за стрелки часов, на которые он мельком смотрит) и начинает раскручиваться по направлению к времени, вернее, к словам Алексея о невозможности путешествовать по времени.

А из головы Марии все мысли вытеснены наплывающим оргазмом. Два сопящих, фыркающих жеребца сразу с двух сторон, как это было уже не раз, нагнетают в неё горячий пар наслаждения. Только на этот раз уж слишком горячий. Мария чувствует, что она не просто мокрая — пот стекает по всему телу щекочущими струями. То же самое происходит и с этими двумя — зажатая между ними, она просто купается в немецком пивном поте. Жарко, очень жарко, быстрее бы. И немцы, молодцы, своё дело знают — ещё несколько энергичных толчков, и внутри Марии взрывается молочно-шоколадная бомба. Взрывная волна обжигающим сиропом мгновенно обволакивает сердце, достигает самых отдалённых уголков организма; ещё секунда и, брошенная на колени, взахлёб скулящая Мария привычно подставляет лицо, рот и груди под густые выплески немецкой спермы.

— Oh, mein Gott! Ohouu! Bumse Deine! Ohuu! Maedchen! — О, мой бог! оооу! ёб твою! ууау! девочка! — ревут на разные голоса Карл-Хайнц и Фридрих, трясут над ней своими набухшими членами.

Излившись, они торопливо натягивают брюки, шумно отдуваются.

— Na was fuer eine Hitze, wohin? Sauna is aus, — Ну и жара, откуда? Сауна же не включена, — прерывисто дыша, удивляется Фридрих.

— Schneller, schneller druecken wir uns schneller, — Быстрей, быстрей выметаемся, — торопит Карл-Хайнц.

Мария, изнемогая от жары, наспех одёргивает платье, трусами вытирает с грудей и лица липкие, размытые потом следы страсти.

— Hab nicht verstanden! — Не понял! — раздаётся вдруг в темноте удивлённо-растерянный голос Карл-Хайнца. — Was fuer eine Scheisse?! — Что за дерьмо?!

— Was noch? — Что ещё? — это Фридрих.

— Na die Tuer selbst! — Да дверь!

Слышно как Карл-Хайнц что есть силы дёргает дверную ручку.

— Was mit der Tuer? — Что дверь? — спрашивает Фридрих, чиркая зажигалкой.

— Beigeschlafene Tuer offnet sich nicht! — Ёбаная дверь не открывается! — в скупом пляшущем свете Карл-Хайнц бросается на дверь всем телом.

Без толку, дверь не поддаётся, немец, задыхаясь, трёт ушибленное плечо.

— Что ты делаешь?! Услышат! — обливаясь потом, сдавленно кричит Мария.

Зажигалка гаснет.

— Gib mir, — Дай я, — угрюмо говорит Фридрих.

Удар. Ещё удар.

— Scheisse! Wir sind geschlossen! — Дерьмо! Нас заперли!

— Зачем вы?! Нас же услышат, идиоты! — паникует Мария.

— Wir sind geschlossen! Wer?! Was fuer eine Scheisse?! — Нас заперли! Кто?! Какого хрена?!

Карл-Хайнц подступает к Марии.

Фридрих снова чиркает зажигалкой.

Мария, всё ещё не понимая, приближается к двери, дёргает туда-сюда за ручку.

— Нас что, заперли? — в панике шепчет она. — А почему так жарко?

— Was fuer eine Scheisse?! Was fuer eine Scheisse?! — Какого хрена?! Какого хрена?! — не унимается Карл-Хайнц.

— Wir beisen hier ins Gras, — Мы здесь сдохнем, — вдруг тихо говорит Фридрих.

Он стоит в углу возле каменки, светит себе зажигалкой и стряхивает обильный пот с ладони на серые, гладкие камни. Крупные капли, едва достигнув поверхности кладки, с коротким шкворчанием превращаются в сухой пар.

— Sauna is ein. Scheissehund. — Сауна включена. Собачье дерьмо.

Фридрих в изнеможении опускается на пол, рвёт на себе ворот рубашки.

— Сауна включена, — обречённо роняет Мария, садится рядом с Фридрихом и принимается плакать.

— Was fuer eine Scheisse, was fuer eine Scheisse, — Какого хрена, какого хрена, — тупо повторяет Карл-Хайнц.

В сауне уже нечем дышать. Воздух раскалился настолько, что обжигает глаза и лёгкие, словно живое пламя.

Мхов, сидя в ротонде, думает: «Если, конечно, представить время в виде линии, типа бесконечной реки, текущей из будущего в прошлое, а человека — сидящим неподвижно на берегу этой реки, то он действительно не может путешествовать по времени, это время само течёт мимо него. Получается, что человек существует вовсе не во времени, а рядом с ним, в неком околовременном пространстве. И вот время течёт и течёт, и человек, находящийся в раз и навсегда определённой точке возле реки-времени, что называется, живёт, то есть, переживает ощущения, которые он испытывает в каждую конкретную единицу времени: к примеру, сидит и пьёт с приятелями за столом, или кончает на девке. Ага. И вот только он приготовился кончать, а тут время как-то сломалось, закруглилось и остановилось, получается вечный кайф. И, наоборот, в такой ситуации человек, не могущий кончить на страшной бабе, обречён вечно испытывать это страшное ощущение…»

— Я больше не могу-у-у-у-у-у!!! Не могу-у-у-у-у-у-у-у!!! Помогите-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е!!!

Обезумевшая Мария вскакивает с пола и, крича во всё горло, бросается к двери. На пороге она падает и бьётся в кашле, хватив на вздохе слишком много сухого, горячего воздуха.

Немцы словно выходят из забытья. Карл-Хайнц оглядывается, хватает со скамьи массивную деревянную шайку и начинает размеренно колотить в дверь. Одновременно он орёт что-то нечленораздельное, ему вторит Фридрих.