Михаил Орлов - Страница 63

Из сказанного можно сделать вывод, что Орлов, не будучи официальным членом тайного общества, весьма активно участвовал в общественной или даже политической жизни.

Далее Волконский пишет:

«Я взошёл в кружок людей мыслящих, что жизнь и дела их не ограничиваются шарканьем и пустопорожней жизнью петербургских гостиных и шагистикой военной гарнизонной жизни, и что жизнь и дела их посвящены должны быть пользе родины и гражданским преобразованиям, поставляющим Россию на уровень гражданского быта, введённого в Европе в тех государствах, где начало было не власть деспотов, но права человека и народов…»

Всё это так, да только куда было деться Орлову от той самой «шагистики военной гарнизонной жизни», коли он продолжал служить и рассчитывал на какое-то продвижение по службе? Вернее, не на «какое-то», а на такое, что соответствовало бы его уровню, опыту и заслугам!

«Когда весною 1819 г. открылась вакансия начальника штаба гвардии и друзья Орлова в Петербурге захотели выставить его кандидатуру на эту видную должность, он решительно отверг их предложение. “Что мне делать в Петербурге? — писал он по этому поводу А. Раевскому. — Как я возьму на себя должность, которую оставить можно только вследствие опалы, занимать — только по милости? Вы меня знаете: похож ли я на царедворца и достаточно ли гибка моя спина для раболепных поклонов? Едва я займу это место, у меня будет столько же врагов, сколько начальников… Конечно, лучше быть начальником главного штаба, чем начальником бригады, но ещё лучше командовать дивизией. Поэтому я оставлю своё нынешнее место только для того, чтобы принять командование, а не для того, чтобы повиноваться другому, потому что из всех известных мне начальников я предпочитаю того, кому сейчас подчинён…”».

Далее Орлов просит сына своего корпусного командира узнать, «как относится ко мне общественное мнение». Ранее, кстати, он просил Александра выяснить, не забывают ли его при дворе — и вообще, как там к нему относятся?

Генерал льстил себя надеждой, что через какое-то время государству понадобятся люди «благомыслящие и умеющие видеть дальше своего носа», «чистые люди»… Однако войн в нынешнее царствование больше не будет, а опыт российской истории неоднократно уже доказал, что потребность в истинных военных профессионалах — мыслящих, инициативных, независимых — у государства возникает лишь после первых неудач очередной войны. До этого же в почёте «паркетные» военачальники, умеющие чётко организовывать и блистательно проводить парады…

Войны не предвиделось, а потому дивизию под команду Орлову — хотя об этом пять раз просили и высокопоставленные друзья его, и его командиры, то есть Раевский и граф Витгенштейн, — император не давал.

«Золотые дни моей молодости уходят, — писал Орлов Александру Раевскому. — И я с сожалением вижу, как пыл моей души часто истощается в напрасных усилиях. Однако не заключайте отсюда, что мужество покидает меня. Одно событие — и всё изменится вокруг меня. Дунет ветер, и ладья вновь поплывёт. Кому из нас ведомо, что может случиться? На всё готовый, я понесу в уединение или на арену деятельности чистый характер, — преимущество, которым немногие могут гордиться в нынешний век».

«Дунет ветер, и ладья вновь поплывёт…» — писал Михаил Орлов. И ветер действительно дунул, а дальше — как в стихотворении Пушкина:

Куда? В Кишинёв! Сбылось то, о чём так долго мечталось — 3 июня 1820 года генерал-майор Орлов был назначен командиром 16-й пехотной дивизии, расквартированной на самой юго-западной окраине империи, в Бессарабии.

«Я, наконец, назначен дивизионным командиром, — сообщил он Александру Раевскому. — Прощаюсь с мирным Киевом, с сим городом, который я почитал сперва за политическую ссылку, и с коим не без труда расстаюсь. Милости твоего батюшки всегда мне будут предстоять, и я едва умею выразить, сколь мне прискорбно переходить под другое начальство. Но должно было решиться. Иду на новое поприще, где сам буду настоящим начальником».

Закономерен вопрос: почему вдруг Александр I сменил гнев на милость и поддался на уговоры друзей и командиров Орлова? Ответ предельно прост: кажется, на турецких границах опять начинало пахнуть порохом, а значит, пора было вспомнить про опытных боевых командиров…

В то время Оттоманская империя находилась под угрозой гибели. «От реформ Селима[171] не осталось почти никаких следов, а Махмуд[172], сожалевший об этой неудаче, не решался ещё открыто взять на себя продолжение реформаторской политики. Янычары по-прежнему господствовали в Константинополе… Алжир и Тунис находились в чисто номинальной зависимости от Порты, и Европа не признавала вассальных уз, связывавших эти области с Турецкой империей. Багдадский пашалык фактически был почти совершенно независим. В Аравии ваххабиты продолжали оказывать упорное сопротивление войскам Мехмеда-Али. Последний, отделавшись от мамелюков, правил Египтом почти на правах независимого государя. В Малой Азии ускатский паша Чапван-оглу отвоевал себе нечто вроде королевства, из которого султан никак не мог его выбить; во внутренних областях шли вечные раздоры между деребеями; а на побережье господствовала всесильная олигархия Кара-Осман-оглу…»

Признаем, не всё понятно, но звучит жутко! Для полноты картины можно добавить, что постоянно волновалась Босния, что Сербия сделалась почти совсем независимой, а Черногория не только пользовалась независимостью, но и стремилась расширить свои границы; неспокойно было также в Молдавии и Валахии. А уж что тогда творилось в землях Эллады!

«Наконец, начал пробуждаться греческий народ, и это пробуждение проявлялось как в военных приготовлениях, так и в мирной пропаганде школ и газет. Если образовавшееся в 1814 году в Афинах общество Филомузы ещё скрывало свои политические стремления под оболочкой чисто литературной программы, то иначе обстояло дело с Дружественной гетерией[173]. Это было тайное общество, возникшее приблизительно около того же времени и ставившее перед своими членами задачу “военного объединения” не только всех греков, но даже “всех христиан Турецкой империи в целях торжества креста над полумесяцем”».

Особенную надежду греческие повстанцы возлагали на единоверную Россию и её государя. Поэтому 31 марта того же 1820 года генерал-эфором — блюстителем «Верховной Власти», да ещё и с титулом «Благодетеля» — был признан генерал-майор князь Александр Ипсиланти[174], сын господаря Молдавии и Валахии, а ныне — командир бригады 1-й гусарской дивизии. Он был известен Орлову не только по Кавалергардскому полку, но и как флигель-адъютант императора. Князь участвовал в Отечественной войне и Заграничном походе, лишился в бою под Дрезденом правой руки, но продолжал служить.