Между Полярной звездой и Полуденным Солнцем: Кафа в мировой торговле XIII–XV вв. - Страница 32

Встречались грубое сукно из Киликии – шлак[855] и индийская красная набивная ткань из хлопка – киндяк [856]. Пользовались спросом персидская хлопчатая ткань – бязь[857] и индийская хлопчатобумажная материя – бомбасин[858]. Проявлялся интерес к бумазее, ворсистой хлопковой ткани из Малой Азии[859], и некоторым иным сортам левантийского текстиля.

Порой через Кафу везли готовую одежду, какие-нибудь платья левантийского производства. В частности, назывались епанча, накидки с капюшоном, которые шились в Бурсе[860], и турецкий терлик, узкий кафтан с талией и короткими рукавами[861]. Упоминались анатолийские портища, штаны, и йездские ширинки, платки, и многое другое[862].

Если говорить о последующей дистрибуции восточного текстиля из Кафы, то придется констатировать явный приоритет Севера. Лишь ковровые изделия, как свидетельствует комплекс нотариальных актов конца XIII в., отправлялись в Южном направлении, в Перу на Босфоре и египетскую Александрию. Шелковые, шитые золотом материи, бокаран и подобные ему шерстяные полотна отправлялись в Тану, Копу и другие пункты Газарии[863].

Довольно интенсивно левантийские ткани вывозились из Кафы в направлении Польско-Литовского королевства и Московского княжества[864].

Нельзя не заметить, что какая-то часть восточных материй отправлялась из Кафы в восточные же города – Синоп, Симиссо, Самастро и другие[865]. Это объясняется тем, что изысканные камка и бархат были лучшим средством вознаграждения заслуг перед кафской коммуной и выражения союзнической верности перед правителями тех или иных заморских городов.

Наиболее представительную по ассортименту группу левантийских товаров составляли специи. По свидетельству Джорджо Кьярини середины XV в.[866], в Кафе продавались «все специи гроссо, такие, как перец, корица и похожие на них товары, измерявшиеся в кантариях (47,65 килограмм)», а также «все специи минуто, измерявшиеся в малых либрах (317 грамм)». Этими двумя типами специй, различавшимися, как можно видеть, весовым стандартом и, соответственно, способом упаковки в больших или малых объемах, объединялись несколько сотен названий различных пряностей, благовоний, красителей, лаков, мазей, духов и тому подобных товаров.

Вопреки систематизирующему мышлению современности к специям же в XIII–XV вв. относились металлы, квасцы, бумага[867]. Согласно Пеголотти, специями считались некоторые продукты черноморско-азовского и прикаспийского регионов, как, например: соль, рыбий клей, икра; к ним же флорентийский эрудит склонен был причислять богатства еще более отдаленных северных областей, а именно: воск, мед и кость[868].

То есть «специями» в средневековой коммерческой практике именовались не только левантийские пряности, но и редкие продукты вообще, в том числе северного происхождения. По универсалистским представлениям средневековья, специи обладали общими восстановительными для здоровья человека свойствами. Ирония Фернана Броделя по поводу одинаковой пригодности заморских специй для «изгнания ветров» и «благоприятствия зачатию» не совсем удачна[869] и только подчеркивает эту особенность средневекового менталитета.

Я бы осмелился добавить к этому перечню северную пушнину, которая входила в круг интересов все тех же торговцев специями. Достаточно вспомнить род Медичи, тех самых «врачей», которые начинали свое восхождение с цеха аптекарей, с деятельности в качестве специариев, и которые имели особых экспертов по закупке мехов на Севере, в Москве и Скандинавии[870]. Совмещение аптекарской и коммерческой деятельности в отношении пушнины не были противоестественными для того времени: все меха были отличным средством от ревматизма, подагры, водянки и других болезней[871].

Кроме того, нельзя не заметить, что порой меха поступали в порты Черноморья с теми же восточными караванами. Здесь я имею в виду так называемую «ургенчскую белку», известную по итальянским торговым книгам и частноправовым актам[872]. Ее обозначение осталось без комментариев специалистов[873]. На мой взгляд, это была сибирская белка, оказавшаяся в результате «вертикального обмена» в караван-сараях Ургенча; а уже оттуда она привозилась по «Великому шелковому пути» в Кафу. Наконец, анализ состава грузов, доставлявшихся галерами Черного моря в Италию показывает, что наряду со специями почти всегда находились меха и другие продукты Севера[874].

Рис. 6. Торговец специями. Миниатюра из манускрипта, кон. XVe., Нюрнбергская городская библиотека.

Все выше сказанное заставляет несколько иначе воспринимать торговлю специями, чем это казалось прежде. Необходимо учитывать неизбежное расширение товарной структуры левантийского импорта под воздействием обмена Север – Юг.

Если же говорить о специях в узком смысле слова, то, в первую очередь, нужно назвать перец, чаще всего фигурировавший в документах. Его исключительное значение определялось отнюдь не гастрономическими качествами как приправы, но особыми свойствами, предотвращающими гниение продуктов: вплоть до изобретения технологии пастеризации перец оставался едва ли не единственным консервирующим средством. Кроме того, перец почитался действенным целительным снадобьем, помогающим от болезней органов дыхания, мокротного кашля, головных болей и других расстройств[875].

«Торговые практики» и нарративные источники[876] различали перец белый и черный, длинный и круглый. Перец культивировался в индийских областях Гуджарат, Малабар и на острове Ява. Собирали его в мае – июне. В Кафу перец попадал либо по трансанатолийским торговым путям, либо через Кашгарский перевал и Центральную Азию.

Первое упоминание груза перца в Кафе встречается в нотариальном акте 1284 г.; доставлен он был из Тебриза[877]. О перце говорится в нотариальных записях Николо де Беллиньяно 1381 г.[878] В бухгалтерских регистрах

Джакомо Бадоэра 1438 г. значилось 4 понди (360 килограмм) перца, привезенного из Кафы в Константинополь и предназначенного для последующей отправки в Венецию[879].

Перец нередко заменял деньги, выступал денежным эквивалентом в обмене. Известно, что перцем рассчитывались итальянские предприниматели, посредничавшие между Кафой и городами Польско-Литовского королевства. Так, было, в частности, при аренде генуэзцами Кафы перемышльских и дрогобычских соляных промыслов, при откупе торговых налогов во Львове и Гродно[880].