Метод. Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин. Выпуск 3: Возможное и действитель - Страница 18

где, заменяя (~1) / (~2) на их эквиваленты, мы в результате сокращения получаем:

т.е. при «ужесточенном» подходе состояние мира ни при каком состоянии реализовано быть не может. Но вместе с тем введение в рассмотрение подобного состояния (~3) и (~4) позволит также не столь жестко связывать состояние (3) c состояниями (1) или (2), которые приводят к несовместимому для сторон будущему. В нашей модели мы исходили из того, что (1/ 2) => (3) – следуя заявлениям сторон: «Если Карабах не наш, то война». Но возможна и вышерассмотренная позиция: «Не может быть мира, если Карабах не наш», где не-мир (~4) можно интерпретировать не только как эквивалент состояния войны (3), но и предложить более широкую интерпретацию – как (3) / ((~3) & (~4)). Это делает возможным актуализацию состояния с (~3) & (~4) совместимого не только с состоянием (~1) & (~2), но и с состояниями (1 / 2). Понятно, что стороны, исходя из политических целей, связывая (4) только с лучшим для себя состоянием дел и даже декларативно не признавая иных, не лучших для себя ситуаций тем не менее могут, «сохранив лицо», достичь совместимого общего будущего – не достигнув мира, избежать войны. Этому в данном случае может и способствовать отсутствие четких наименований для подобных неопределенных ситуаций.

Полученный результат может показаться экстравагантным и далеким от реальных политических процессов. Ведь политический процесс, казалось бы, направлен на поиск определенности – установление прочного мира, исключающего ситуацию конфликта, и такое окончательное уяснение статуса Карабаха, которое было бы приемлемо для всех сторон. Поэтому образом будущего должны были бы быть миры (1 / 2) & (4). Но, согласно представленному подходу, такой мир, декларируемый как конечная цель политического процесса, наступить не может – как мы показали выше, (1) или (2) приводит к (3). Мы склонны считать, что «нормальное», требующее однозначности решение есть иллюзия, создаваемая языком, который представляет интересы одной из сторон как единственную возможность.

Что касается того, насколько возможен мир ((~1) / (~2)) & (4), который выводим логически, то его «необычность» или же «политическая невозможность» носит даже не «политический», а скорее лингвополитический характер. Как было отмечено выше, установление мира – состояние (4) – связывается сторонами с мирами (1 & 4) / (2 & 4): «мир может наступить лишь тогда, когда Карабах будет наш». Как ни парадоксально, но та же позиция, выраженная той же формулой, но только в иной нотации – (1 / 2) & (4), характеризует позицию «международного сообщества»: «Не важно кому принадлежит Карабах, но мир возможен, если Карабах будет принадлежать кому-либо». Так что мир ((~1) & (~2)) & (4) пусть и логически возможен, но не входит в «горизонт предпочтений»16, так как (4) связывается только с состояниями (1) или (2) и поэтому оно оказывается вне возможных артикулируемых версий приемлемого (совместимого) будущего, что и было смоделировано нами в «ужесточенной» модели.

Что касается ситуации (~4) & (~3), то и она, на наш взгляд, вовсе не является фантомным результатом логических операций, которому ничего не соответствует в действительности. Напротив, она представляется нам экспликацией некоторого «негласного компромисса» – того состояния, которое не может быть открыто заявлено, которое нельзя признавать ни политически17, ни лингвистически – для этого нет подходящих языковых выражений, но которую стороны конфликта согласны по крайней мере терпеть (пусть и заявляя время от времени, что их терпение скоро иссякнет). Очевидным образом это состояние хуже чем (4), но оно по крайней мере лучше, чем нежелательное для всех (3).

Как видим, возможны миры, которые будучи выразимы логически, не выразимы в отражающем лексическую организацию языка существующем словаре политико-правовых отношений. Тем самым, помимо интересов сторон, нацеленных на достижение максимального результата, конфликту способствуют и антонимическая организация естественного языка. Так, существуют специальные обозначения только для антонимических отношений (бинарных противопоставлений, оппозиций) – «мир» – «война», а двучленная оппозиция – это и есть семантическая форма конфликта (подробнее см.: [Лотман, 1992; Золян, 1999]). Что касается иных типов отношений, то соответствующие обозначения отсутствуют – в языке оказываются невыразимы такие отношения, как (~1) & (~2), равно как и (~4) & (~3) – «ни мира, ни войны», поскольку антоним «мира» в естественном языке – это «война», и наоборот18. Это, конечно же, сужает спектр лингвистических выражений для логически и физически возможных состояний. Соответственно, эти состояния оказываются исключены из рассматриваемого политико-правового горизонта предпочтений.

Так что речь может идти о двух политических процессах – том, который декларируется и требует однозначности (и кроме того, может быть описан средствами языка), и том, который хотя и игнорируется в политических описаниях (как де-юре несуществующий), но тем не менее определенным образом соотносится с реальностью (как недолжное де-факто). Для этого игнорируемого процесса предложенные формулы оказываются более адекватным инструментом описания, и реальная практика политических решений в самом деле склоняется к парадоксальной формуле:

Именно такое состояние, при котором не реализуются одновременно как лучшие, так и худшие для сторон возможные состояния дел, в результате оказывается наиболее устойчивым (поскольку лучший для одной из сторон мир оказывается худшим для другой). Поэтому, наблюдая реальную историю Карабахского конфликта начиная с 1988 г.19, можно заметить маятникообразное возвращение к такому состоянию дел: после силовых попыток добиться лучшего (и в языковом отношении однозначного) политического решения устанавливается неопределенная ситуация: неопределенная как в отношении статуса, так и ситуации мира/открытого противостояния. Если вначале преобладает логика силовых решений – как инструмент «реальной» политики, то на следующем этапе она уступает место логике предпочтений.

Покажем это на двух примерах – первая ситуация имела место в рамках СССР, вторая – после распада СССР. Так, в 1988 г., после того, как высшие органы власти Армении и Азербайджана приняли взаимоисключающие решения, соответствующие состояниям (1) и (2), интенсивно обсуждались следующие возможности: повышение статуса автономии Нагорного Карабаха вплоть до придания ему статуса союзной республики, а также прямое президентское правление или прямое подчинение союзному центру. Все эти варианты если и не укладывались в формулу ((~1) & (~2)), то приближались к ней. Был создан так называемый Комитет особого управления (КОУ), который, безусловно, был шагом по выводу Карабаха из административного подчинения Азербайджану и в случае его более продолжительного существования привел бы к реализации ситуации «ни Армении, ни Азербайджану». При этом хотя и имели место постоянные столкновения между проживающими в Карабахе армянами и азербайджанцами, но их масштаб и интенсивность были намного ниже, чем в предыдущий и последующий периоды (имело место состояние «ни мира, ни войны» – ((~3) & (~4))). Изменение ситуации в 1989 – начале 1990 г. – расформирование Комитета особого управления и попытки союзных властей восстановить административное подчинение Карабаха Азербайджану, т.е. восстановить состояние (2), – приводят к эскалации конфликта и его переходу в вооруженное противостояние.

Следующий этап наступает после распада СССР. Состояние ((~1) & (~2)) уже может быть реализовано не как подчинение союзному центру, а как провозглашение независимой Нагорно-Карабахской Республики, либо же как некоторая форма международного протектората со стороны ООН, ОБСЕ, СНГ и т.п., или же как (кон)федеративные или договорные формы отношений между Нагорным Карабахом, с одной стороны, и Арменией и Азербайджаном – с другой. К настоящему времени первый вариант был реализован в решениях властей Нагорного Карабаха (1991– 1992) и состоявшимся в конце 1991 г. референдума, возможности третьего варианта обсуждались, хотя и без особого успеха (к этому варианту могла бы привести идея «общего государства», выдвинутая в 1999 г. посредниками – Минской группой под эгидой ОБСЕ, а также неофицильный проект «Пакт стабильности для Южного Кавказа», выдвинутый группой Эмерсо на – CEPS 1999). Аналогичные промежуточные варианты были реализованы и в случаях других конфликтов (наиболее известные случаи – это Кипр, Дейтонское соглашение по Боснии, первоначальный вариант соглашения по Косово – до ситуации международного признания независимости Косово). Закономерно, что во всех этих случаях реализуется состояние ((~3) & (~4)) – нет боевых действий, сохраняется состояние «не-войны», но за счет значительного международного военного присутствия (войска ООН на Кипре и в Боснии, НАТО в Косово), а также высокой степени вооруженности сторон конфликта. В случае Карабаха международное военное присутствие отсутствует, но ситуация «ни мира, ни войны» зафиксирована в заключенном между Азербайджаном, Арменией и Нагорным Карабахом при посредничестве России соглашении о прекращении огня 1994 г.