Мертвые бродят в песках - Страница 30

– Да мы сами поступим! – слегка покраснел Кахарман.

– Конечно, своими силами, – включился в разговор Игорь. – Только Кахарману с Саятом незачем поступать в университет. Они Одессу выбрали – будут учиться на морских инженеров. А вот если бы… – Игорь запнулся и посмотрел на Насыра. – Если бы так сделать – пусть Кахарман сразу после школьных экзаменов приезжает ко мне в Москву. Вместе будем готовиться…

– Как же можно готовиться к экзаменам в Москве! – возразил Славиков. – Лучше ты приезжай сюда на лето – здесь воздух, здесь море – это куда лучше, чем торчать в душной Москве.

Так и порешили. А когда Славиков с Насыром остались наедине, профессор сказал, радуясь за ребят:

– Хорошие у нас с тобой дети, Насыр. Самостоятельные, волевые – это незаменимые качества.

Насыр скрутил цигарку и обратился к профессору с вопросом:

– Мустафа, ты – большой ученый: много знаешь, пишешь книги. Ты единственный профессор, которого я видел за всю свою жизнь. Но меня удивило вот что – твои отношения с Екором какие-то осторожные, непонятные…

Славиков понимающе кивнул головой:

– Удивило, говоришь… А причина вот какая, Насыр. Таких людей, как Шараев, нужно больше – как можно больше – подвергать хорошему влиянию. Надо стараться разбудить в них человеческое, все то хорошее, что может быть заключено в них, понимаешь? Егор – единственный ребенок в семье высокопоставленных родителей. Высокопоставленных! И – единственный! То есть ты понимаешь, какое существо могло бы сформироваться в такой семье?! Но, слава Богу, это оказалось не совсем так. Егор далеко не глуп, рассудительный – он может взять на себя ответственность. Это все, что необходимо ученому. Собственно, тот факт, что он работает в лаборатории знаменитого Крымарева, говорит о многом, хотя, конечно, Крымарев вряд ли взял его к себе, будь он, например, ну… моим сыном. Он – один из авторов проекта Каракумского канала, который строится сейчас согласно декрету об орошении голодной степи. Задача ставится такая: возвести плотины на двух Дарьях и напоить этой водой хлопковые и рисовые поля Узбекистана. По варварству, по бесчеловечности это самый позорный, глупый и вредный план социалистического планирования, я так считаю.

– Да! Ведь море останется без пресной воды, – воскликнул Насыр. – Вся рыба задохнется: неужели никто этого не понимает?

– Потому я и пригласил Шараева сюда. Пусть своими глазами видит все, пусть запомнит и поймет здешних людей. Поймет, что для них значит море, что для них значит рыба! Может быть, задумается тогда о том, что они там у себя делают…

– Ты так полагаешь?

– Как знать, Насыр, как знать… Во всяком случае, это хоть какая-то попытка с моей стороны вразумить парня. Кстати, поблагодари Откельды от имени Шараева и от моего имени – скажи, что Шараев дал телеграмму, с ногой все в порядке… Что касается Каракумского канала, то я, может быть, непротив строительства в принципе – скажем, в идеале. Но я просто знаю, чем эта идея обернется в реальности: вода будет бесхозная, очень скоро вокруг канала образуются болота, солончаки. Чтобы вытравить солончаки, нужно будет множество пресной речной воды, нужно будет долго промывать их…

– Откуда же возьмутся солончаки? – не понял Насыр.

– Откуда? Весной талая вода начнет разливаться, заталивать степь, а это в свою очередь будет способствовать поднятию уровня грунтовых вод.

– Значит, земля находится между двумя водами? Значит, правда получается, что земля держится на трех китах? – спросила Корлан.

– Да, примерно так, приблизительно, конечно. – Профессор сел поудобнее, заговорил обстоятельно. – В давние времена, этак две с половиной тысячи лет до нашей эры, шумеры, древний народ, населявший Евфрат и Тигр, придумали свои способы использования подземных вод – они поливали подземными водами поля, они первыми использовали их в лечебных целях. В городе, который назывался Вавилоном, четыре тысячи лет назад была написана книга «Сотворение мира». В этой книге раньше, чем в нашей Библии и в вашем Коране, Насыр, было написано о конце света, о всемирном потопе, о богах водного царства. То есть я к тому это говорю, что люди издревле представляли себе наличие на земле не только зримой воды, но и той, что была скрыта от глаза.

После античных ученых много трудов о подземных водах было написано учеными Востока. До нас хоть и с большим опозданием, но дошли работы хорезмского ученого Бируни и персидского Каради. В свою очередь их открытия использовал в своих трудах Ломоносов. А один французский аббат даже написал книгу о том, как следует отыскивать подземные воды. Это была великолепная книга! Многие колодцы того времени были вырыты людьми, которые руководствовались именно этой книгой.

– Да-да! – воскликнул Насыр. – Умение отыскать в пустыне воду считается большим искусством. В наших краях имелось немало людей, которые были знамениты тем, что ведали, где есть вода, а где ее нету. Отца нашего Мусы и узбеки, и каракалпаки, и туркмены выпрашивали у нас на долгие месяцы для того, чтобы тот указал, в каких местах надо рыть колодцы. Причем рыли другие, он только лишь определял место…

– Точно, – поддержала Насыра Корлан. – Хороший он был человек. А уж чистоплотный – лучше всякой женщины. Вот, помню, чапан у него всегда белый был как снег…

Насыр не стал слушать Корлан дальше:

– В общем, он был геологом, если говорить по нынешнему.

– Бедный, – стала вздыхать Корлан. – Смерть у него оказалась нелепая. Нечаянно свалился в колодец…

– Погиб в колодце? – переспросил Славиков и задумался. Насыр тоже замолчал, вспомнив Тектыгула, отца Мусы. Потом взял домбру и принялся негромко наигрывать его кюй. Этот кюй назывался «Искатель». Умело, легко картины, воображаемые Насыром, стали обретать в музыке домбры ту выразительность, которая не могла не передаться профессору.

Тяжелы шаги одинокого путника в барханах: солнце не знает к нему пощады. Никого и ничего не щадит оно в барханах. Живая утренняя зелень на холмах теперь сникла, пожелтела. С тихим шелестом сыплется песок. Безрадостно смотрит на него путник. Вдруг до его слуха доходит слабое журчание ручейка. Вода! Вода! Здравствуй, ласковая, прохладная вода! В ушах путника даже слабая родниковая капель звучит как мощный гул моря – так ты желанна в пустыне, вода!

Так, собственно, и был задуман этот кюй – как гимн воде, который слагает ей истомленный зноем пустынный путник. Гимн мощный – соответствующий горным, блистающим водопадам, и гимн тихий, почти что интимный – тонкому извилистому ручейку, возможно, одному из тех, что часто сочатся по стенам прохладных колодцев.

– Я не слышал этого кюя, – сказал Славиков, когда Насыр оставил домбру.

– Разве? – удивился Насыр. – Его не раз играл Акбалак. Кюй Тектыгула отличаются тем, что в любом из них слышишь воду. Это может быть вода и нашего моря, это может быть какой-нибудь безвестный ручеек в горах, к которому он наклонился однажды, чтобы утолить жажду…

– Да, – согласился Славиков. – Это – о жизни и море. Я даже могу сказать, какого цвета этот кюй…

– Какого же? – полюбопытствовал Насыр.

– Голубого с серебристым… Как вода…

– Похоже. Очень похоже, – подумав, согласился Насыр.

– Тектыгул прожил жизнь бобылем, – продолжала вспоминать Корлан. – Всю жизнь искал воду – прошел пешком от Памира до самого Алатау. А вот добра не накопил…

– Как же он оказался отцом Мусы, если никогда не был женат?

– Муса – сын старшей сестры Тектыгула, – ответил Насыр. – Тектыгул взял его на воспитание к себе, вырастил джигитом. Но по стопам отца Муса не пошел. Он умеет, конечно, искать воду, но всю свою жизнь он отдал скакунам и охоте. – Насыр лукаво улыбнулся. – Сам уже, считай, превратился в скакуна: где только не побывал, отыскивая породистых лошадей!

– Только в последние годы довелось Тектыгулу пожить оседло. Остановился он здесь, в Караое, когда состарился, когда ноги ослабли… Ну что, будем укладываться спать? – Корлан поднялась и стала убирать со стола.