Мертвые бродят в песках - Страница 132

Насыру эти слова показались неделикатными, он оборвал весельчака:

– И чего ты какую-то чушь несешь?

– Аксакал, поотстали вы от жизни, это точно! Что такого в том, что кто-то получает от девушки письмо? Парень он уже здоровый – пора. Я, к примеру, написал свое первое любовное письмо еще в первом классе, как только прошли букварь. Я, может, потому и знал букварь на пятерку, что хотел написать это самое первое письмо. Но та девчонка была двоечницей, совсем не умела читать. Попросила прочитать свою мамашу, ата – в обморок. Ну, это нормальная реакция матерей. Нормальная мать – она и концы могла отдать от такого моего письма…

Насыр уже жалел, что одернул болтуна:

– И что дальше?

– К третьему классу она наконец выучилась читать-писать. Вот тогда я и получил от нее ответ… – Асанбай затянулся сигаретой. – А сейчас детки и того шустрее, аксакал… – И он полез в капот. – Черт, радиатор течет, всю дорогу течет… Больше у меня нет никаких новостей… – И он озорно улыбнулся. Но Насыр почему-то продолжал держать строгий тон:

– Только бы и лыбиться тебе, больше ни на что не способен… На угощение в этом доме не рассчитывай – что сразу затылок чешешь?

Асанбай развеселился еще больше:

– Знаю, как же! Чего уж мне рассчитывать, когда вы сами, аксакал, у соседки столуетесь: в отъезде ведь тетушка Корлан, знаю…

Теперь смутился Насыр:

– И точно…

– Так что попрошусь-ка я в дом аксакала Мусы.

– Иди-иди, скупая его старуха так тебя накормит, что долго помнить будешь…

Бериш в дальнем углу двора читал письмо от Айгуль.

Айгуль писала: «…Еле уговорила родителей, чтобы отпустили доучиваться в Шумгене. Бабушка обижается – это против ее воли. И только вечером забывает про обиду – обязательно приласкает, обязательно скажет: я, мол, смирилась. Так что осенью я снова буду в Шумгене. Жду, не дождусь этого дня! Теперь я понимаю тебя, когда ты говорил о предательстве, Бериш. Я не хочу быть предательницей, хотя не очень виновата – правда? Ведь все родители не хотят расставаться с детьми. Но самим им разве не стыдно? Ведь море никогда не простит, что они его бросили на произвол судьбы… А может, оно и меня не простит, как ты считаешь? Очень жду твоего письма: хочу знать, что ты про меня думаешь. Только откровенно – хорошо? Я получила камень, на котором ты вырезал мой профиль. Очень здорово, я ношу его в сумочке – так что в любую минуту могу смотреть и вспоминать тебя. Вот и все. Скоро увидимся и поговорим обо всем. Целую, целую и еще раз целую. Твоя Айгуль».

Бериш положил письмо на колени и задумался. Да, он сильно любит ее – вот отчего такая тоска в сердце. «Твоя Айгуль», – беззвучно прошептал Бериш, и душу его обожгло теплом. Каждое слово письма казалось ему разумным и трогательным. Сложил письмо вчетверо, спрятал в карман. Он долго вырезал ее лицо – хотел, чтобы оно вышло живым, излучающим милый, озорной смех. И это ему наконец-то удалось. Однако долго еще не смел он отправить этот камешек. Стеснялся. Решился только к концу учебного года. Понял, что не может иначе – не может лгать своему сердцу. Он всегда, как, впрочем, и все караойцы, отличался прямотой характера, правдивостью. Лгать он не мог – ни себе, ни кому-либо другому.

В это самое время во двор вбежала взволнованная Жаныл.

– Дом рухнул, Насыр! Турагула дом! Стоял и рухнул, о господи!

– Люди живы?.. – Насыр вскочил со стула (он было присел в тени). – Люди живы, спрашиваю?!

– Живы! Дети, слава богу, были во дворе. Только у келин нога сломана – камень упал ей прямо на ногу…

Бериш помчался к дому Турагула. За ним поспешили все остальные.

– Снегу в этом году было много, – предположил Насыр. – Вот и подмыло по весне стены…

– О господи, скоро все мы здесь канем в тартарары, чует мое сердце… – Задыхающаяся от быстрой ходьбы Жаныл притянула к себе внучку и взяла ее на руки. – Никому мы здесь не нужны, а это сразу сатана почувствовал, вот и принялся все разрушать…

– Не расстраивайтесь, люди добрые, – Асанбай был по-прежнему весел и невозмутим. – Чего вы здесь забыли? Скоро все равно всех переселят в Шумген.

– Давно я это слышу…

– Это мне сказал один ответственный работник райкома. Говорит: приказ Жарасбая.

– Мастер он приказывать! Пусть сначала попробует перевезти своего отца!

– Дело не за горами. Вот уже и дома разваливаются. Кому может понравиться такая жизнь? Сами рыбаки круглый год на заработках, а жены и дети мучаются здесь без мужской поддержки… Ну, теперь они поймут – пора в Шумген…

Насыр промолчал, лицо его потемнело. Вокруг разрушенного дома стоял шум от женщин, и детей. Жена Турагула сидела на песке вытянув сломанную ногу и громко причитала: «Великий Аллах, снова ты наслал беду на мою несчастную голову! За какие грехи? Пожалей свою рабу, слышишь?» Некоторые отворачивались, отходили в сторону, больно было слушать ее причитания.

– Келин! – Насыр подошел к женщине. – Главное – живы дети, не гневи бога проклятьями…

Увидев Насыра, женщина зарыдала с новой силой:

– Ата, не осталось уже сил! Нам надо бежать отсюда…

Ее стали поддерживать другие женщины.

– В Шумгене люди хоть по-людски живут, а мы чего ради здесь мыкаемся?

– Мало мы здесь горя хлебнули? А теперь все пропало – надо перебираться.

– А мужья как посмотрят на это? Пусть вернутся – тогда и решим…

– До осени еще вон сколько! Сегодня рухнул дом Турагула, а завтра…

– Пусть приедут, чтобы посмотреть на наши трупы… Чего тут думать – в Шумген, и все!

Насыр понял, что Асанбай прав, – теперь этих женщин ничто не удержит, ничто.

– Подгони ближе машину, – распорядился Насыр. Жену Турагула посадили в кабину, детей – в кузов. В Шумген. И первым делом – к врачу!

Женщины, таясь от Насыра, шепотом просили охающую келин передать в Шумген, чтобы как можно быстрее увозили их отсюда.

Насыр отвернулся: «Ты побежден, смешной человек! Люди не хотят оставаться здесь – и они правы, так-то вот…»

Его окликнул Нурдаулет:

– Печалишься, Насыр?

– Не без того, – кивнул Насыр и подошел к инвалиду. – А тебе ведь тоже придется переезжать.

– Мне некуда ехать, разве что обратно в инвалидку…

Нурдаулет вздохнул и невесело снизу вверх посмотрел на Насыра. «Он прав, – подумал Насыр. – Куда им деваться вместе с Кызбалой? Кому нужны эти немощные старики? У них нигде родных нет – нет у них ничего роднее этого усыхающего моря…» Эта мысль поразила Насыра – так, что снова подскочило давление, заложило уши. Он не слышал, что еще говорил ему Нурдаулет. Повернулся и медленно побрел к своему дому. Не слышал он и того, что говорил ему Бериш, который шел рядом. В сарае он переворошил оставшееся еще с прошлой зимы сено, бросил охапку-другую кобыле. Вот уже третий год не было от нее потомства – и вина в том была не жеребцов, которые исправно покрывали ее. Насыр, как, впрочем, все в ауле, теперь смирился с тем, что кобылы перестали рожать. Как и с тем, что почти все коровы в Караое ослепли – так сказывалась на них белая соляная пыль. Кроме того, теперь они начал и болеть туберкулезом, который пришел на смену бруцеллезу «Дожили, – стали говорить в Караое, – теперь и на скотину перекинулись человеческие напасти». Муса тоже однажды высказал свое предположение: «А твой верблюд, Насыр, ей-богу, пал от инфаркта. Это по-другому называется сердечной недостаточностью. Неспроста же он околел в песках – просто упал и умер… Это инфаркт». – «Да нет, – возражал почему-то Насыр, но вяло, – сначала он стал быстро хиреть…»

Печать времени теперь лежала и на сивой кобыле Насыра. С некоторых пор она уже не могла жевать прошлогоднее слежавшееся сено – только принюхивалась, но не брала.

– Вот и ты состарилась, голубушка моя… – Насыр похлопал сивую по холке. Та коснулась мягкими, теплыми губами его ладони, потом потыкалась в карман.

– Есть хочется, знаю… Да нету у меня корма, вышел весь. Вот поеду в Шумген, достану чего-нибудь… Бог даст, не пропадем… Эх, нету с нами Корлан – она бы придумала чего-нибудь. Она в Зайсане сейчас, старуха-то моя… А может, и в Семипалатинске. Сына Кахармана поехала повидать, понимаешь…