Мертвые бродят в песках - Страница 125
Профессор смолк, устало откинулся на подушки. С грустью Кахарман узнавал в его речах собственные мысли.
– Папа, чай, конечно, сюда?
– Уважьте…
– И Наташа велит, чтобы ни в коем случае не вставать с постели… – Игорь придвинул журнальный столик, расстелил небольшие бумажные салфетки голубого цвета.
Профессор взял с тумбочки шприц и сделал себе укол. «Наверно, морфий», – подумал Кахарман. Профессор подтвердил:
– Действует часа два, потом снова надо вкалывать… Давно ты был у родителей? Как они там?
– Нет, дома не был давно. Все новости – письмами…
Профессор ничего не ответил, потому что зазвонил телефон. Он потянулся, было, но передумал. Трубку снял в другой комнате Игорь.
– Чего там?
– Это Виктор Михайлович. Просит разрешения прийти.
– Какой он стал галантный. А когда был министром – приходил без разрешения. – Профессор усмехнулся. – Чудить стал с тех пор, как проводили на пенсию. Взял, значит, за моду разрешения испрашивать у старых друзей… Ты его знаешь, Кахарман? Буслаев, недавний министр – наверно, знаешь. Вообще-то он мне приходится дальним родственником. Но люблю я его не за это. Хороший он человек, хотя и министр, хотя и был в свое время вхож в Кремль…
– Мало он туда ходил, – заметил Игорь с иронией. – Мог бы и две звезды получить… Тогда бы на родине точно поставили памятник.
– Было это немножко в нем, не спорю… Но как-то все смешно получилось. Как умерла у него мать в родной Сосновке – так и Сосновка его развалилась окончательно. Дураки же у нас министры – хоть бы одну деревеньку обогрели! Где же они собираются ставить себе бюсты!
– Смешно ты рассуждаешь, – снова заметил Игорь. – Бюсты свои они не для деревень готовят. Бери выше – на областные центры они замахиваются!
– Тут уж с размахом глупости нашей не поспоришь, – согласился профессор.
– Наташа поставила на стол чайник, вопросительно посмотрела на профессора.
– Не хочу я этих лекарств! – понял ее Славиков. – Налей нам коньячку с Кахарманом, грамм по пятьдесят. Последний раз с ним чокнусь!
Игорь разлил. Славиков поднял перед собой рюмку.
– Говорят, что хорошая собака перед смертью уходит из дому. А человеку, по-моему, достойнее умереть в родных стенах. Вот почему я вернулся домой, друзья!
– Папа, ты опять за свое…
– Не перебивай меня. Я отдаю отчет своим словам. Жалко мне с Кахарманом прощаться – это честный, благородный человек. Хорошо, что ты в Москве именно сейчас – бог знает, может и не увиделись, если бы приехал позже. Кланяйся Насыру и Корлан от меня. Расскажи про этот вечер. Все остальное он поймет сам – человек он чуткий… А вы, молодые, будьте здоровы! Да смотрите, не раздружитесь! – Славиков отпил. – Жизнь когда-нибудь должна кончиться. У меня это вылетело из головы… совсем забыл… такие вот дела. – Он улыбнулся. – Жалко, что нет рядом ни Насыра, ни Акбалака: послушал бы я ваши песни перед смертью…
Кахарман все больше любовался профессором. Его покоряла мудрость старого человека, который, словно бы шутя, готовился к своей кончине, хотя было жалко профессора до глубины души. «А я ведь знаю Матвея Пантелеевича с детства, – подумал он. – Считай, лет сорок… И вот теперь его не будет…»
Игорь поправил подушки, посадил отца поудобнее. В это время в дверь позвонили. Игорь пошел открывать. Это был Буслаев. Он сел в широкое кресло у изголовья профессора. Кахарман узнал Буслаева сразу, хотя виделись они единожды, лет шесть назад. Министр был бодр, по всей видимости совершенно здоров. Профессор представил их друг другу, напомнил Буслаеву, что когда-то направлял к нему Кахармана, как раз по катастрофическому положению моря. Но Буслаев ничего не вспомнил.
– Кахарман, не обижайтесь. Министр на дню знаете сколько принимает всякого народа! Где уж всех упомнить?
– Какая обида, Виктор Михайлович! Тем более что тогда вы мою просьбу удовлетворили…
– Вполне может быть такое, – полушутя ответил Буслаев. – Был я все-таки неплохим министром… – Он повернулся к Славикову. – Заругали мы до смерти молодежь, Матвей Пантелеевич, зашугали! А сами оказались в дураках – она-то образованнее нас, умнее…
– Да что толку! У них нет в руках главного – власти. Они сами воспитались, наперекор нам – смелые, рискованные. Мы их шарахались, как чумы, как врагов. А приближали к себе мягких, послушных – да и то иногда эти самые мягкие и послушные не казались нам лояльными…
– Поздно в мой адрес стрелы метать, Матвей Пантелеевич, я уже на пенсии два года…
– А вот минводхозовского маршала пришлось силой провожать… – вставил Игорь.
– В шестидесятые годы партаппарат и министры готовы были с дерьмом сожрать всякого, кто произносил слово «экология». Какая, к черту, экология – давай план, план! Это из ваших кабинетов шли указания топтать природу-матушку, вырывать из нее последнее, – раздраженно сказал Славиков.
Кахарману показалось, что профессор стал утомляться.
– Матвей Пантелеевич, спорим мы с вами всю жизнь. Давайте хоть на старости лет помиримся!
Все улыбнулись шутке. Но профессор жестко продолжал:
– Они бездельники – те, кто охраняет природу! Они тормозят наш прогресс! Так кричали все министры. И сейчас кричат – те, что еще живы. Теперь ты видишь, что мы в тупике? Мы – это общество. Сами вы по-прежнему живете в льготных условиях! Молодцы! Пусть этот кто-то, где-то «кое-где у нас порой» в тупике. А у нас спецпайки, спеццены, спецмашины. Наши детки дружно работают за границей, на проклятом Западе… Хорошо-то как! Вы ограбили свой народ, разули его, раздели, пустили по миру – вы плюнули ему в душу, слуги народные!
– Моя дочь давно вернулась из Нью-Йорка… – слабо возразил Буслаев.
– Речь не только о тебе. Ты один из той кучки, где собрались те, что сами себя назначили руководить народом!
– Все рвались в Кремль… Не я один… – продолжал оправдываться Буслаев.
Наташа подала профессору чай.
– Спасибо, Наташенька. А нет ли теплого молочка?
– Ой, забыла купить… – Наташа была растеряна.
– Ну ладно, пусть будет чай…
– А разве ваш брат – ученые чище нас?
– Всякие были, всякие есть. В уничтожении рек и озер, в истреблении леса, в строительстве атомных станций они принимали самое непосредственное участие. Да разве это ученые были – прости меня, Наташа, проститутки! Других было гораздо меньше, тех, которые не уронили себя до этого – их можно пересчитать по пальцам. Были и третьи, которых мне по-человечески жалко. Когда на собраниях обращались к залу: «Есть среди нас, товарищи, вейсманисты-морганисты?» – все съеживались. В том числе и люди талантливые, порядочные…
– Вы не ежились? – Буслаев выжидательно смотрел на старого профессора.
– Нет, дорогой, я не ежился. Я поднимал руку и отвечал: «Я морганист. Был и остаюсь».
– Так вот чем объясняется ваше путешествие на Колыму…
– А ты как думал, наивный человек? Что я по своей воле посетил сии сибирские курорты? – ответил Славиков.
«Крепкий человек, – снова подумал о нем Кахарман. – Мы и мизинца его не стоим. Они жертвовали собой во имя идей, а мы живем по расчету. Наша жизнь, если сравнить, возня навозных жуков…»
Наступило молчание. Профессор шумно глотал чай. Наташа взяла у него из рук пустую чашку. Профессор мечтательно заговорил:
– Родные мои! Мы умеем слушать только собственное брюхо и совсем не догадываемся, какое это великое счастье – слышать природу… – Немного подумав сердито буркнул: – А мы на протяжении всей нашей истории слушали грохот революций и войн. В сущности, вся человеческая история состоит из войн. Разве это не дикость, если подумать? История человечества дальше должна пойти по другому пути…
– По какому? – обрадованно спросил Буслаев. Ему всегда становилось легче, когда Славиков в их бесконечных спорах оставлял в покое министров и переходил к истории человечества в целом.
– Должна же, наконец, она развиваться разумно?!
– Папа, это случится не раньше, чем через сотню лет…
– Ждать целый век! Да за это время люди окончательно истребят себя! Я в это не могу поверить. Люди должны выжить, они должны шагнуть в третье тысячелетие людьми разумными, а не прежними варварами. – Он тяжело закашлялся. – Я о вас говорю, молодые люди, не о себе. И я, и погибшее на моих глазах море – вчерашний день, мы уходим, исчезаем… – Он снова закашлялся, потом продолжал: – Каково сейчас казаху без моря, а? Гибель моря обернется грандиозной бедой для всей Средней Азии. Еще в семидесятые предупреждал я и Кунаева, и Рашидова: надо сохранить море, нельзя так безответственно подходить к природным богатствам. Подумайте о своем народе, о будущем своих детей! А ведь они тогда были реальной силой – могли что-то сделать, если бы захотели. Один был писателем, другой – академиком… Нет, не стали. Были и остались царьками. Думали об одном – лишь бы угодить Москве. А иначе как усидишь на троне? Одно забыли. Что век у ханов короткий, а позор, которым они запятнали себя при жизни, остается надолго!