Мёртвое море памяти - Страница 48

– Это мой родной город, я здесь живу.

– Но ты вышла на другой станции в том году.

– Я ездила к родственникам. Разве я не говорила?

– Нет. У тебя в городе есть чертополоховое поле.

– Я знаю. Скоро он отцветет.

– Но сейчас там волшебно.

– Это похоже на тебя. – Заметила она, словно знала меня очень давно, – Было бы странно, если бы это одинокое и злое растение не вызвало у тебя симпатии. До него нельзя дотронуться, не оцарапав пальцев.

Я не нашел ответа.

– Знаешь, я решил вернуться.

– Неужели? – она вновь оглядела меня с ног до головы. – Хочешь, я провожу тебя до вокзала?

– Пойдем, до поезда ещё час.

Улицы блистали солнечной перспективой. Теплые тени ложились на дорогу. Августа взяла меня под руку. Я чувствовал легкость.

– Я долго злился на тебя из-за часов. Кто тебя просил?

– Перестань, я хотела тебе помочь. Ты что, вытащил батарейку?

– Ну, разумеется. Но она при мне. Хочешь, верну?

– Нет. Скажи всё-таки, ты правда готов вернуться? – меня чуть испугали её внимательные глаза.

– Что значит готов? Я хочу вернуться. Во мне многое изменилось.

– Зачем ты возвращаешься?

– Вернуть себе свою жизнь.

– Ты не изменился. Думаешь, она тебя там дожидается, эта «твоя жизнь»? – она улыбалась, но улыбка была лишь прикрытием для серьезного тона.

– Откуда тебе знать, изменился я или нет?

– Если бы ты изменился, говорил бы разумней. Нужно быть готовым, что всё стало другим. Что ты вернешься не к прежней жизни, а только в начало координат. Ты думаешь, что за этот год стал мыслить более здраво? Тебе просто надоело жить без дела, без дома.

– Я думаю не так. Быть может, я действительно устал от бездомной и безлюдной жизни. Но я чувствую, что моё место там.

– Логично. Там все твои воспоминания. Ты ценишь их теперь превыше всего.

– Там все мои люди.

– Что ж, я надеюсь, они ещё не забыли, кто ты такой.

Она беспокойно глянула на меня, испугавшись, что задела. Я удивленно посмотрел на неё. Мы расхохотались.

Мы шли мимо постриженных тополей, по аллее, которая вела к привокзальной площади. Ни одного листа не упало под ноги. Ветви убаюкало солнечное безветрие.

– Знаешь, почему я заговорила с тобой в поезде?

– Со мной все заговаривают.

– Нет, Альберт, нет. Ты угадал моё имя.

– Вера?

– Как ты догадался?

– Не знаю. Зачем же ты представилась Августой?

– Мне казалось, что такое точное совпадение к чему-то обязывает. Решила избавить себя от обязательств.

– По-моему, ты избавила от обязательств меня.

Она ничего не ответила. Взглянула на часы.

– Пора на вокзал.

На прощание я пожал ей руку. Её тонкая кисть с длинными белыми пальцами была холоднее моей.

– Удачи тебе.

Поезд тронулся. Я глядел из окна на её растрепанные рыжие волосы, угловатые плечи и вывернутый наизнанку капюшон пальто. «Вера» – произнес я беззвучно, одними губами, и прижал ладонь к прохладному стеклу. Я так ничего и не узнал о ней. Она замахала рукой. Поезд набирал скорость.

Миновал почти год с тех пор, как я выбросил все часы с балкона. Я возвращался в свой город, где снова была осень, как будто она никогда не заканчивалась. Даже погода, казалось, осталась той же. Небо заволокли потяжелевшие серые тучи, обещающие дождь в короткой перспективе времени. Всё затихло в настороженном безветрии, которое словно прислушивалось к себе, терпеливо выжидая момента, чтобы хлынуть на землю ливнем и ураганом.

Я вернулся. Я понял, что мне не остановить время и купил на чужом вокзале свой последний обратный билет. Он ничем не отличался от первого. Я мог бы сбежать от секунд и минут, я мог бы избегать настойчивого шелеста отрывных календарей и хитрых стрелок часов на чужих запястьях, я долго мог бы их не замечать, но тем страшнее было бы заметить все незамеченное время позже. Я захотел вернуться, захотел вернуть дом своим продрогшим мыслям, которые год назад увёз с собой. Год назад я отделил себя от собственной жизни, а теперь хотел соединить нас вновь. Я хотел вернуть в свою жизнь людей, от которых сбежал. Я хотел вернуть в свою жизнь себя.

Последний день в поезде показался мне вечностью. Я чувствовал нетерпение неразумного человека, который хочет получить в одну секунду назад все, что растерял по крупицам за много, слишком много дней. Я не мог сидеть спокойно и не мог думать ни о чем, кроме возвращения. Каждая секунда вмещала в себя вечность. Я постоянно выглядывал в окно в нетерпеливых поисках знакомого пейзажа, который я всё же боялся увидеть, несмотря на то, что больше всего этого хотел. Изменился ли мой город? Я трепетал от мысли, что всё в нём могло выглядеть не так, как прежде. Мне вспомнился мой трепет при мысли, что изменилась Алла. Увижу ли я фонтан на привокзальной площади? Увижу ли дерево в своём дворе? Увижу ли по дороге домой синий надземный переход? Увижу ли я на вокзале хотя бы одно, пусть случайно, но знакомое лицо? Что меня ждет там? И, намного важнее, кто меня ждет?

Я решил вздремнуть, и мне это удалось, уже через полчаса я сбежал от своих вопросов в беспокойные сны. Мне снился огромный циферблат часов, точь-в-точь таких, какие я когда-то носил. Он был тускло чёрным, словно с налетом бледного пепла, словно остывшие угли. Мы с Аллой шагали по кругу, стараясь догнать стрелки часов, но как только мы ускоряли шаг, стрелки начинали бежать быстрее. Числа убегали у нас из-под ног, улетали, как некрасивые серебристые птицы, отлитые из металла. Над головой у нас было прозрачное толстое стекло, с которого серыми хлопьями падала пыль. Сквозь стекло ничего не было видно. Мы не могли остановить свой бег, потому что по сценарию сна мы должны были догнать стрелки, а не они должны были догнать нас. Все кружилось и летело перед глазами, мне было бы безумно страшно, не будь со мной Аллы, которая, не сказав ни слова, схватила меня за руку и увлекла вперед по траектории летящих цифр. Во сне у меня закружилась голова, я почувствовал, что задыхаюсь и испуганно проснулся, больно ударившись головой о потолок над верхней полкой. Голова действительно кружилась. Теперь я хотел сбежать от своих снов.

Я проснулся, и всё закончилось. Исчезли наши теплые руки, исчезли стрелки часов, исчезла Алла. Иллюзии таяли, как сахар в горячем чае из граненого стакана, который я заварил, чтобы согреться. Я помешивал сахар ложкой, и он таял. Иллюзии таяли сами.

Зачем обманывать себя? Никто не нуждался во мне. Никто не беспокоился о том, где я и что со мной происходит, даже мне самому это было безразлично. Зачем я ходил по этим улицам, садился в эти поезда и куда-то ехал, если я не нужен даже себе. Может быть, я сам придумал всех, кого считал близкими, и они только плод моего воображения. Они меня близким не считали, они вовсе не замечали моего отсутствия, моего присутствия, делали вид, что не слышали моих слов и отвечали беззвучием плотно сжатых губ, которое я называл молчанием понимающих друг друга. Опять я об Алле.

В одном купе со мной ехали две женщины, полные, с громкими голосами. Их резвые бесцеремонные дети бегали вокруг, смеялись и плакали, кидали друг в друга игрушки, но меня ничто не могло отвлечь. До слуха доносились обрывки разговоров, которые мгновенно вплетались в мои мысли и тут же терялись среди них.

– Кто будет тебя встречать?

– Ещё не знаю. Сестра хотела приехать с мужем, но их могут не отпустить с работы. Тогда придется вызывать такси.

Меня никто не встретит. Целый год меня не было в городе, но я знал, что всё это время никто не замечал моего отсутствия. Я вернусь, но ничьи глаза не улыбнутся мне навстречу и ничьи руки не обовьются вокруг моей шеи, когда я выйду из вагона. Я уезжал, никем не замеченный и таким же незамеченным вернусь обратно. Придется разыграть перед собой героя-неудачника, всеми оставленного ради чего-то лучшего. Город забыл меня, дождевой водой смыл следы моих ног с асфальта, чужими руками были стерты мои отпечатки пальцев со всех звонков, поручней и перил. Все забыли, как звучит моё имя, произнесенное вслух. Никто не произносил моего имени. Не потому, что оно было священным, нет, оно было просто забытым, начисто выбеленным из памяти.